«— Вали его, — коротко распорядился Бер.

Думал ли ты, Лунь, что придется подыхать от долговской пули? Что будут стрелять по тебе люди, с которыми пять минут назад ты дружелюбно беседовал? Один против пятерых — все… сволочь я все-таки. Хип. Прости меня, девочка. А ведь мог спокойно развернуться и позволить им расстрелять Пенку. Мог. Так какого черта, Лунь?

Я быстро осмотрелся. Прямо передо мной лежал гнилой стул с отвалившейся спинкой. Пойдет.

Стул полетел в то окно, в которое я только что запрыгнул. Тут же раздался грохот автоматных очередей. Белые фонтаны осколков, яростный визг пуль, и от остатков стула полетела щепа. Что-то больно хлестнуло по щеке, но уже через долю секунды я выставил ствол „сайги“ во второе окно, под которое успел отползти. Стрелять пришлось вслепую, высадил я весь магазин, но вязаная картечь все-таки нашла цель. Кто-то сдавленно, жутко закричал. Наверное, это был Клещ… и стреляют по мне, пули влетают в окно, вспухают клубы пыли и отлетают брызги мелких осколков от стен, на гнилом подоконнике торчком поднимаются щепки, остатки рамы падают на пол. А сквозь грохот стрельбы звучит в ушах тонкий, почти на ультразвуке, писк. Пси-атака. Пенка начала „глушить“ „долговцев“.

— Собаки, Бер, собаки сзади! А-а-а!

И снова грохот очередей, громкий взвизг смертельно раненного пса, зашелся в жалобном вопле еще один, но лютый рык и лязганье челюстей оставшихся были хорошо слышны даже сквозь шум стрельбы.

— За Че! — Яростно и весело прозвучал молодой девичий голос. — Свободу не остановить!

И гулко, раскатисто грохнули пять выстрелов. Хип! Нет!!!

— С-сука! — Рявкнул Бер. — Бей гнид!

И я, уже не прячась, встал напротив окна. Приложился. Рядом, совсем рядом Бер. Вот он, его черно-красный комбез. Залегли „долги“ , только он приподнялся, отводя руку с гранатой. Навскидку. Три раза. И граната вываливается из разбитой в лохмотья руки. Не стрелял я раньше вязаной картечью в людей. До этого дня не стрелял…

— М-мать! — с ужасом в голосе крикнул кто-то из залегших в бурьяне „долговцев“.

И время вдруг потекло так медленно и тихо, что даже грохот автоматов и визг пуль стали какими-то ватными, мягкими, пыль и мелкая щепа поплыли в воздухе, словно в чистой, прохладной воде. Я видел, как плавно падает на землю рубчатое, зеленое тельце гранаты, как отлетает от запала рычаг, вращаясь в облаке кровяных шариков. И один из „долговцев“ , молодой, ясноглазый парень с искаженным от страха лицом, медленно наводит в мою сторону автоматный ствол.

И еще до того, как из дымящегося черного зрачка показалась первая тусклая вспышка, я понимал, что это все, что под защиту стены укрыться уже не выйдет. Поздно. Слишком поздно. Автомат начал размеренно, гулко стучать, заметно отдавая в плечо молодого „долговца“ , быстрые, размытые языки порохового пламени оставляли в воздухе клубы прозрачного сизого чада. Первая пуля прошла прямо над ухом — я почувствовал на виске волну теплого воздуха. Вторая жестко хлестнула в плечо, оставив мгновенное онемение, еще два… нет, уже три тугих удара в грудь. Тоже не больно, пока не больно, но я очень хорошо слышу, как на спине с коротким, сухим треском полопалась материя „Кольчуги“ , сквозь которую прошли пули, да еще странно горячее, какое-то гулкое чувство в груди. Медленный, не мой выдох, и из носа вылетает красный парок, тяжело, очень тяжело отдается в ребра, огнем растекается в легких первая боль. А парень все стреляет, высаживая остаток магазина, но пули уходят вверх, потому что Хип попадает в него тугим снопом крупной дроби… и сразу вспышка взрыва, горячий воздух толкает мое тело назад, но я каким-то непостижимым образом раздваиваюсь — один из нас падает на гнилой пол дома, захлебываясь кровью и почти обезумев от боли, другой остается у окна. В побагровевшем, странно контрастном мире один из нас видит, как Хип тяжело вздрагивает от попадания осколка, роняет „сайгу“ и опускается на колени, прижимая ладони к животу, и одновременно с этим на спину валится „долговец“ — вместо лица у него появился кровавый провал, обрамленный отдельными темными пятнами от попаданий картечи. А мимо Хип на широких махах вылетают четыре крупных слепых пса, мир неуловимо ускоряется, и я уже слышу не ватные, басовитые звуки, а оглушительный грохот выстрелов, рев и стоны. Громкий, отчаянный крик еще одного „долговского“ бойца, которого в прыжке сшибает пятнистая, в клочьях слезающей шерсти псина, часто и звонко лязгают челюсти, покрытые хлопьями желтой пены, и на горле сбитого „долговца“ разом появляется широкая, безобразная рана. Псы хватают за ноги последнего оставшегося в живых „долгана“ , валят на землю и рвут под захлебывающийся крик. Отдельные, короткие выстрелы, долгий, жалобный вопль подыхающего пса — „долг“ дерется до последнего, но подтягиваются остальные собаки, в пестрое месиво шкур и хвостов вливаются несколько злобно верещащих тушканов…

„Не бойся“.

„Теперь не будет больно“.

Пенка… слышу ее голос, и тут же крик Хип, страшный, отчаянный, она бросается ко мне…

„Рука, только рука“ , — пытаюсь я сказать, но ничего не выходит, девушка поднимает меня и снова, снова кричит… и я не могу ее успокоить. У одного меня, до сих пор стоящего у окна, совсем нет голоса, у другого, лежащего на полу и с хрипом пускающего кровавые пузыри, чернеет в глазах от боли, и сил говорить уже просто нет. Мне хочется только одного — дышать, Но вместо воздуха в легких бурлит тягучая, соленая жидкость, в груди все сжимается в твердый, обжигающий ком. Прости, родная. Так получилось.

И Хип вдруг как-то разом замолкает, проводя окровавленной рукой мне по лицу, и тот, второй я исчезает в кромешной тьме, в странном „ничто“ , уходит в холодную пустоту, забирая с собой боль и страх.

„Я буду тебя вести, — снова голос Пенки. — Теперь бояться не нужно“.

Я вижу, как на полу сидит Хип… ей очень больно, между пальцами сочится кровь, она кивает каким-то своим мыслям и достает пистолет.