Семенцову было уже под восемьдесят. С годами он как-то усох. Его блестящая лысина покрыта была бурыми пигментными пятнами, глаза по-старчески слезились, руки тряслись, но он сохранил ясную голову.

– Здравствуй, Левушка! – ласково улыбнулся Семенцов. – Что ж ты, добрый молодец, не весел?

– Да где уж веселиться, Борис свет Иванович! – в тон ему ответил Лева. – Зуб разболелся, спасу нет. А тут еще ваш брат актер репетиции срывает!

Семенцов скосился в сторону барной стойки, где «бывший» уже приобнял Любочку и нашептывал ей что-то, а она нарочито громко смеялась.

– Да уж. С нашим братом нужно ухо держать востро, – покивал он.

Ему стало жалко Любочку. Ах, какая девочка была! Пусть не талантливая, зато чистая, светлая. Что сделалось с ней? Этот, прости господи, пояс вместо юбки, прическа эта бульварная… Куда, скажите, катится наша бывшая империя? И почему, скажите, на таких вот, как Любочка, всеобщий разброд отражается заметнее всего?

– Жалко мне, Левушка, что нет для меня роли в новом спектакле, – посетовал Семенцов. – Теперь мне разве что Фирса играть. Ты Чехова ставить не собираешься, нет?

Конечно, грош цена была этой жалобе – просто Семенцов, видя Левины скверные настроения, пытался отвлечь его внимание от барной стойки, где «бывший» по-хозяйски поглаживал Любочку пониже спины, а Любочка не только не сопротивлялась, но придвинулась поближе и терлась о него бедром.

– Увы, Борис Иванович, не дозрел я еще до Чехова, – мрачно отшутился Лева и опрокинул очередную рюмку. Он прекрасно видел и шоу за барной стойкой, и отвлекающие маневры Семенцова.

– Вот так вот работаешь-работаешь, да и вырастешь в одночасье сразу изо всех ролей. – Семенцов вздохнул. – А может, они из тебя вырастут…

За барной стойкой к Любочке подкатил еще один «бывший». Он тесно прижался к ней со спины, облапил за груди и хорошо поставленным голосом пробасил на весь зал:

– Пойдем, котенок, потанцуем!

Лева еще выпил.

Семенцов видел, как начинают у того ходить желваки, как дрожат руки и все ломаются спички в тщетной попытке прикурить. Отвлекать Леву было уже бесполезно.

– Ты прости ее, Левушка, – сказал Семенцов. – Это все глупости бабьи. Она ведь нарочно тебя дразнит. Поссорились?

– Поссорились? Да нет… – пожал плечами Лева. – Хотя… Она, может, из-за роли? Вы представляете, Борис Иванович! Роль она у меня просила! И не абы какую. Эвис! Это она-то! А я не дал. Но вы-то ведь понимаете…

– Понимаю, Левушка, как не понять. Ты знаешь, я ведь ее в училище не принял…

На них стали оглядываться с любопытством.

По мере опьянения Лева начинал говорить все громче. Громко говорил и Семенцов, ставший к старости тугим на ухо. Поэтому Любочка, которая почти не пила и бдительно следила за их столиком, без труда услышала конец разговора. Обида захлестнула бедную Любочку. Она повисла на «бывшем», цепко обхватив его за шею, и начала яростно, с оттягом целовать взасос, размазывая по его жадно распахнутым губам жирную перламутровую помаду.

Когда она остановилась, Левы уже не было в зале.

Любочка брезгливо оттолкнула распаленного, ничего не понимающего «бывшего» и бросилась к Семенцову, который по-прежнему сидел за столиком.

– Где он? Борис Иванович, где он?!

– Ушел, – холодно ответил Семенцов и отвернулся.

Любочка кинулась к дверям, сорвала с вешалки модную турецкую дубленку и выскочила на улицу. Она видела, как Лева, без шапки, едва накинув пальто на одно плечо, стремительно пересекает сквер, пьяно оскользаясь на каждом шагу. Его мотало из стороны в сторону, точно он шел по палубе в шторм.

– Лева, постой, подожди! – закричала Любочка и побежала следом.

Лева не оглянулся, только пошел быстрее. Споткнулся, упал, с трудом поднялся. Пальто свалилось на землю, но он, кажется, не заметил этого. Теперь он почти бежал и, не доходя до шоссе нескольких метров, поднял неверную руку, голосуя. Один неосторожный шаг, и его вынесло с тротуара и потащило по накатанной дороге, где уже визжал тормозами, истошно и тщетно, белый «жигуленок», некстати выскочивший из-за поворота.

Глава 26

Каждый вечер Любочка приходила в больницу и прилежно отсиживала перед дверью реанимации три часа, отведенные для посещений. К Леве ее не пускали. Врачи, которых ловила она на выходе из отделения и с пристрастием допрашивала, произносили много слов, значения которых Любочка не понимала, и удалялись, закруглив свою речь словосочетанием «стабильно тяжелое». Как все на свете оптимисты, Любочка почитала тут главным не «тяжелое», а «стабильно». А значит, рано или поздно Лева просто обязан был выздороветь и жениться на ней, как обещал. Не беда, что день свадьбы давно уж был пропущен, – свадьбу и переназначить можно.