В отличие от моего отца, который за все годы моей учебы ни разу не побывал в начальной школе на Юбилейной улице, дед обычно появлялся там не менее одного раза в четверть и каждый раз имел разговор с моим учителем мистером Картрайтом, который заявлял деду, что с такими способностями к математике я смог бы стать бухгалтером или в крайнем случае клерком. Он однажды сказал, что смог бы «найти мне место в Сити». В действительности, это было пустой тратой времени, поскольку я хотел только одного — стоять у лотка вместе с дедом. К семи годам до меня дошло, что имя в надписи, начертанной на лотке деда, — «Чарли Трумпер, честный торговец, основавший дело в 1823 году», — было таким же, как у меня. Отца звали Джордж, и он не единожды давал понять, что не имеет намерений продолжать дело деда, поскольку не хочет расставаться со своими дружками по доку.

Я был чрезвычайно доволен его решением и сказал деду, что, когда лоток окончательно перейдет ко мне, нам не придется даже менять название.

Дед лишь тяжело вздохнул и сказал:

— Я не хочу, чтобы ты закончил свою деятельность в Ист-энде, пострел. Ты слишком смышленый, чтобы всю жизнь быть лоточником.

Мне было горько слышать эти слова. Он, казалось, не понимал, что это было все, к чему я стремился.

Занятия в школе тянулись месяц за месяцем, год за годом, в ходе которых Ребекка Сэлмон завоевывала приз за призом на конкурсах по риторике. Эти ежегодные соревнования становились еще хуже от того, что она каждый раз читала один и тот же двадцать третий псалом, стоя на сцене в своем неизменном белом платье, белых носках и черных туфлях. Даже бант в ее длинных черных волосах был белый.

— Мне кажется, что она каждый день надевает новые панталоны, — прошептала мне на ухо маленькая Китти.

— А я ставлю гинею против фартинга, что она все еще девственница, — сказала Сэл.

Я прыснул со смеху, потому что так делали все уличные торговцы на Уайтчапел-роуд, когда слышали это слово, хотя должен признаться, что в то время я не имел никакого понятия о том, что такое девственница.

Дед шикнул на меня и больше не улыбался до тех пор, пока я не вышел за призом по арифметике в виде коробки цветных карандашей, от которых никому не было никакой пользы. Тем не менее это всегда были они или книжка.

Дед хлопал в ладоши так громко, когда я возвращался на свое место, что некоторые из мамаш оборачивались на него с усмешкой, что, в свою очередь, укрепляло его решимость проследить за тем, чтобы я продолжал ходить в школу до четырнадцати лет.

К десяти годам дед позволял мне раскладывать по утрам товар на лотке перед тем, как отправиться на весь день в школу. Картофель впереди, зелень посередине, а нежные фрукты сзади — таково было его золотое правило.

— Никогда не позволяй им трогать фрукты, пока они не отдали свои деньги, — обычно говорил он. — Трудно повредить картофель, но еще труднее продать гроздь винограда, которую несколько раз брали и бросали назад.

К одиннадцати годам я получал деньги от покупателей и отсчитывал положенную им сдачу. Именно тогда я впервые узнал, как исчезают монеты в ладони. Иногда, после того как я возвращал им сдачу, кое-кто из покупателей раскрывал ладонь и я обнаруживал, что одна из монет, переданных ему, внезапно исчезла, поэтому мне в конечном итоге приходилось отдавать дополнительные деньги. Так я лишал деда довольно ощутимой доли недельной прибыли, пока он не научил меня говорить: «Два пенса сдачи, миссис Смит», — а затем поднимать деньги вверх, чтобы все могли их видеть, прежде чем они перейдут в руки покупателя.

К двенадцати годам я научился торговаться с поставщиками в Ковент-Гарден, сохраняя на лице каменное выражение, чтобы позднее продавать тот же самый товар покупателям на Уайтчапел, но уже с улыбкой от уха до уха. Я также обнаружил, что дед регулярно менял поставщиков, «просто для того, чтобы никто не принимал меня как должное».

В тринадцатилетнем возрасте я был его глазами и ушами, поскольку знал по имени каждого мало-мальски стоящего торговца овощами и фруктами в Ковент-Гарден. Я быстро усек, кто из продавцов просто наваливал хорошие фрукты поверх порченых, кто пытался прятать побитые яблоки, а кто всегда старался тебя обвесить. И, что самое важное, работая за лотком, я усвоил, кто из покупателей не платит свои долги и чьи имена ни в коем случае нельзя заносить на доску должников.

Я помню, как мою грудь распирало от гордости, когда миссис Смелли, хозяйка пансиона на Коммерциал-роуд, сказала мне, что я — осколок старой глыбы и однажды смогу стать похожим на своего деда. Я отпраздновал это событие в тот вечер, заказав свою первую пинту пива и закурив первую в жизни сигару. Я не покончил ни с тем, ни с другим.

В моей памяти навсегда сохранится то субботнее утро, когда дед впервые позволил мне вести торговлю самостоятельно. За пять часов он ни разу не раскрыл рта, чтобы дать мне совет или высказать свое мнение. И когда в конце дня он проверил выручку, то, несмотря на то что она оказалась на два шиллинга и пять пенсов меньше обычной, вручил мне шесть пенни, которые всегда давал в конце недели.

Я знал, что дед хотел, чтобы я продолжал учиться и совершенствовал свое чтение и письмо, однако в последнюю пятницу четверти в декабре 1913 года я в последний раз вышел из ворот начальной школы на Юбилейной улице с благословения моего отца. Он всегда говорил мне, что учеба — это пустая трата времени, лишенная всякого смысла. Я с ним соглашался, несмотря на то что толстушка поступила в какую-то школу Святого Павла, которая находилась у черта на куличках, где-то в Хаммерсмите. А кому захочется ходить в школу в Хаммерсмит, когда можно прожить и в Ист-энде?