— Тогда для чего фотографы трудились? — Павел прикинулся наивным.

— Для чего? Это же форма агитации. Правда, не очень-то эта форма срабатывает. Я читал: один президент фотографировался в обнимку с обезьяной. На контраст рассчитывал: сразу остановишься на обезьяну взглянуть. А то, что тебя выставили на обозрение, для нас, для бригады, неплохо. Ты на виду у начальства, и нам от этого навар. Кирпотину квартиру дали. Мне горсовет горячую воду во флигелечек провел. Тоже, считай, рублей четыреста сэкономил.

— Все у тебя на рубли! — Павел легонько шлепнул Сопреева по плечу.

— Так, а как же, Паша? Даже государство теперь все на рубли считать начало. — Сопреев тонко улавливал настроение своего бригадира и сейчас понимал, что его болтовня раздражала Павла.

— Выходит, Мишка, меня нарисовали, чтобы ты себе кусок пожирней отхватил? А то что я микроны кончиками пальцев уловить могу, что отдал заводу четверть века и что в деле своем считаюсь не последним, — все это коту под хвост? — Алехин повысил голос. — Много ты на себя берешь, Сопреев. Смотри, грыжа выскочит. — Не прощаясь, он резко прибавил шагу.

— Маленькому Сопрееву за ним не угнаться, это точно. Да тот и не старался догонять Алехина. Никуда он не денется. Завтра опять увидятся на заводе.

А Павел не мог отделаться от мыслей о Сопрееве. Не хотел Павел фотографироваться для Доски почета, однако Сопреев каждый день приставал: согласись да согласись. Надо, дескать, всем от этого польза, нечего скромничать. Как собрание, так Сопреев выдвигает его на разные должности — то в завком, то в состав товарищеского суда. Выкрикнет фамилию и примолкнет. На заводе Алехин известен, но главное — кандидатуру вовремя ввернуть. Сопреев умеет это делать незаметно. Как-то Сопреев сказал вроде бы в шутку, а получилось серьезно: «Жизнь, она незаметных бережет, не отпускает. Так я лучше поживу подольше, Паша. А тебе самой конструкцией предначертано в героях ходить. Жаль, умерла царица Екатерина, а то был бы ты, Паша, у нее в любовниках…» Правда, механик Сопреев неплохой. Пожалуй, и ему, Алехину, в мастерстве не уступит. Да вот мало кто уважает его на заводе. Недолюбливают почему-то. А его, Павла, любят? Иной раз неделями телефон молчит. Словно вдруг очутился в чужом городе.

Павел нахмурился — не мог он спокойно размышлять об этом. Что-то происходило с ним. А что — непонятно.

Павел привычно взглянул на окна в третьем этаже. Темно. Вероятно, телевизор смотрят. Он вызвал лифт и заглянул в почтовый ящик. «Вечерки» еще нет. Ладно, потом Кирилл сбегает.

В комнатах было темно и тихо. Телевизор не работал. Никого. Павел повесил куртку, прошел в ванную. Долго и тщательно мыл руки, словно врач. На кухонном столе поджидала записка: «Все в холодильнике. Ешь. Приду — расскажу. Татьяна».

В лотке аккуратно, словно на витрине, покоилась утка, обложенная картофелем. Кирилл, значит, еще не приходил, а то бы от этой витрины ничего не осталось. Последние три дня они виделись мельком и почти не разговаривали.

«Сам виноват, а еще нос воротит», — угрюмо думал Павел. Поведение сына огорчало и злило. И «вечерять» с бригадой Кирилл не оставался. По звонку уходил домой, не прощаясь.

Разогревать еду не хотелось. Павел выложил утку на тарелку, достал хлеб. В прихожей щелкнул замок.

— Мама? — спросил Кирилл.

Павел переждал, потом выдавил грубовато и резко.

— Это я.

Кирилл молча прошел в кухню.

«Женился бы он скорей, что ли», — подумал Павел, не глядя на сына.

Тот подошел к холодильнику и открыл дверцу.

— Есть будешь? — спросил Павел.

— А что? — сухо спросил Кирилл.

— Утку… Разговаривает, словно одолжение мне делает, — не выдержал Павел.

Ели молча. Утка хрустела тонкой коричневой кожицей. А картошка была розовой, сахаристой. Хорошо готовила Татьяна, а утку она запекала просто превосходно. От такой еды и настроение улучшается.

— Жалел я тебя в детстве, драл мало. — Голос Павла звучал добродушно. — А еще мою фамилию носишь.

— Дал бы мне девичью фамилию мамы. Все ты заранее знаешь, государственный ум, говорят, а это упустил. — Кирилл отодвинул тарелку и подошел к крану ополоснуть руки. — Рыжий я у тебя, батя.

— Кто рыжий? — Павел усмехнулся. — Ты, пожалуй, шатен.

— Нет, рыжий.

Павел отломил край спичечной коробки под зубочистку и с любопытством посмотрел на сына: что он еще скажет?

— Я в бригаду Синькова перехожу. — Кирилл вытер руки салфеткой. — Так будет лучше всем: и тебе, и твоему Сопрееву. — Не глядя на отца, Кирилл пошел в свою комнату.

Павел вскочил и тяжелым, широким шагом прошел следом за сыном. Он и сам не знал, для чего это делает. Распахнул дверь. Сын стоял у окна. Высокий, широкоплечий.

— Бить ребенка — последнее дело, — не поворачивая головы, произнес Кирилл.

— Сопляк ты. И негодяй!

— Ты не сердись, Паша, но я опять была в кафе. — Татьяна сняла плащ и повесила на вешалку.

Павел взглянул на часы. Двенадцать без пяти. Он молча вернулся в спальню. Татьяна заглянула в комнату Кирилла. Потом повозилась в ванной. Что-то делала на кухне, легонько звякая посудой. Наконец вошла в спальню и села на кровать.