Топорков Владимир Фёдорович
Шрифт:
Бобров вернулся домой, уселся в кресло и стал ждать Серёжку. Ему сейчас, сию же минуту позарез вдруг нужна стала ясность, пусть горькая, нерадостная, но полная ясность их будущих отношений с Ларисой. Он сидел и думал о том, что теперь, после того, что произошло сегодня, без Ларисы он уже не сможет, не сможет по одной простой причине: жизнь без неё станет пустым местом, голым нулём. Но ведь он, ещё лёжа на больничной койке, разработал для себя целую программу борьбы за идеи, которыми заразил его Озяб Иванович. Нет-нет, он должен, должен довести это дело до конца, чтобы не было стыдно перед будущими поколениями, которым ещё жить и жить на земле…
Бобров почувствовал вдруг усталость, прилёг и уже задремал, когда услышал, как скрипнула дверь. Серёжка, весь в снегу, ввалился в комнату, и она наполнилась запахами зимней свежести. Серёжка стряхнул снег с пальто и шапки, и на пороге образовалась небольшая лужица. Надо было вставать, кормить наверняка проголодавшегося сына.
Увидев поднимающегося с кровати отца, Серёжка смутился, видимо, из-за своего позднего возвращения, но Бобров не стал выговаривать сыну, не хотелось обижать парня в такую чудесную ночь.
– С Новым годом, Серёжа! Есть хочешь?
– Да нет, папа, мы конфет наелись. – И, оглядев комнату, спросил с нескрываемым интересом: – А тётя Лариса где?
– Ушла, – стараясь говорить спокойно, ответил Бобров.
– А куда же она ушла? Ведь у неё родственников в Осиновом Кусту нет.
– К знакомым.
– Эх, зря ты её отпустил, – вздохнул Серёжка.
– Почему?
– Мы сегодня с ребятами говорили. Её любили в школе. Говорят, самая лучшая биологичка была.
– Кто-кто? – переспросил Бобров.
– Ну, преподаватель биологии, биологичка. Она, говорят, так интересно рассказывала, что заслушаешься…
Серёжка умолк. Тишина воцарилась в доме, и оба молчали, пока Бобров не решился спросить:
– Послушай, Серёжа, а как ты посмотришь, если тётя Лариса совсем перейдёт к нам жить, постоянно, то есть?
– Женой твоей, что ли, станет?
– Да, женой…
– А мама?
– Ну как тебе объяснить! – Бобров взмахнул рукой, словно полотенцем, точно смывая с лица вязкую влагу. – Парень ты уже большой, хотя и не знаю, поймёшь ли… Выходит, разные мы с твоей матерью люди. Ну что тебе говорить – разные, и всё тут… Вот вас в классе сколько?
– Семнадцать!
– А скажи, разве можешь ты со всеми одинаково дружить? Нет? Ну вот видишь… Так уж жизнь людская устроена: к одному человеку прикипишь, как клеем приклеенный, а другой мимо проходит, и ты на него в лучшем случае равнодушно смотришь… Я понятно объяснил?
– Понятно, – вздохнул Серёжка.
– Вот и с матерью твоей разошлись мы в разные стороны – никаким клеем не склеишь.
– А с тётей Ларисой?
– А с тётей Ларисой? Как бы тебе объяснить… Люблю я её, понимаешь? Такое дело, люблю…
– Ладно, папа, – сказал Серёжка, – я спать хочу, знаешь, какой у нас праздник весёлый был!..
Он пошёл в свою комнату, а Бобров словно сжался в комок: нет, не получился у него разговор с сыном. Не получился, оборвался на полуслове… А может быть, пока и к лучшему, недаром говорят – утро вечера мудренее.
Утром Серёжка проснулся необычно рано. Он на цыпочках прокрался на кухню, загремел тарелками, наверное, проголодался. Евгений Иванович вышел к нему – Серёжка грыз чёрствый кусок хлеба.
– Ты за стол садись, сейчас завтракать будем, – сказал Бобров.
– А тётя Лариса придёт?
– Не знаю, – вздохнул Евгений Иванович.
– Скажи ей – путь приходит, ладно? – И сын прошлёпал босыми ногами к столу.
Глава четвёртая
Лариса проснулась поздно. За окном стояла мутная пелена тумана, и в комнате было темно, словно не стёкла впускали свет, а он пробивался сквозь плотную матовую плёнку. Деревянная койка была узкой, но ночью уставшей Ларисе это ложе показалось мягкой колыбелью. Она вмиг уснула, и ей снились приятные сны – широкий луг с ослепительно белыми цветущими таволгами и душистым шалфеем, ольхи, застывшие над рекой. Такое время бывает в июне, когда приходит наконец настоящее лето и прокалённая округа наполняется душным зноем, звоном комарья и кукушечьей перекличкой в лесу.
Сейчас на Ларису словно пахнуло тем радостным временем, и она блаженно вытянулась на неудобной кровати. В маленькое окно комнаты заглядывали деревья с густым волнистым налётом инея, мягкий туман клонил в воспоминания.
Как жила она после ухода от Дунаева, на что надеялась? Человек – существо хрупкое, отними у него надежду на будущее, оборви тоненькую ниточку веры в добро, благородство, справедливость – и жизнь потеряет смысл. Вспомнилась вдруг строчка из какого-то стихотворения: «Вера двигает горы».