– Так ты когда в Осиновый Куст вернёшься? – спросил озабоченно Бобров.

– Не знаю, Женя… Нечего здесь больше делать. – И неожиданно спросила с улыбкой: – Ты, может быть, беспокоишься насчёт новоселья? Как же, обещала… Так ты не огорчайся, на новоселье обязательно приеду, только весточку подай…

Шутит, бодрится Лариса, чтоб легче душевные муки преодолеть, и, наверное, правильно поступает, когда топит свои сомнения в шутке. Целебнее лекарства, чем смех, природа не придумала. Только Боброву сейчас не до смеха. Как на зыбком плотике, держалась его жизнь, поддерживаемая Степаном, тётей Стешей, Озяб Ивановичем, да и Ларисой тоже. А теперь он сразу двоих из этих людей мог вычеркнуть из своей жизни, и сердце сжалось в какой-то леденящий кусок.

На автобусной станции в центре села толкался народ, неугомонные ребятишки, подтянув штаны, гоняли по лужам между застывшими автобусами, и в этих лужах дробилось весёлое солнце. Бобров стоял в стороне, ждал, пока Лариса вернётся с билетом. Но эта весёлая кутерьма его не успокоила, наоборот, начала раздражать, будто всё это – и смеющиеся люди, и резвая ребятня, и игривое солнышко, купающееся в лужах, виновато в том, что уезжает Лариса, в которой он почувствовал сегодня прежнюю ценность для себя.

Она вернулась, запыхавшись подскочила к чемодану:

– Ну мне пора, Женя!

Бобров попытался сказать что-нибудь весёлое, но губы свело, как в судороге. Только два слова вытолкнул через силу:

– Прощай, Лариса!

– Эге, так не годится, – Лариса улыбнулась, но, кажется, и ей эта улыбка далась нелегко. – «Прощай», Женя, страшное слово, вроде в вечность человек исчезает. Давай лучше – до свиданья! Да, что ж это я…

Лариса опять поставила чемодан на асфальт, порылась в сумочке и в маленьком блокнотике что-то написала, потом подала оторванный листок:

– Адрес мой, на всякий случай…

Потом, точно угадав настроение Боброва, сказала:

– Ты не грусти, Женя. Помнишь, какой фильм мы с тобой в последний наш вечер смотрели? Забыл? А я помню… Хорошее у него название было – «Если позовёт товарищ». Вот и адрес тебе на тот случай, если будет трудно. Ты мне – весточку, а я мигом… Ты только позови, не поленись, позови товарища…

Снова напускной иронией Лариса отсекла собственную грусть, помогала себе преодолеть тяжкий отъезд из Осинового Куста, и Бобров грустно махнул рукой. Ладно, пусть будет так… Только сейчас он остро почувствовал, как необходима ему Лариса: будто посох слепому беспомощному человеку, чтоб легче шагалось по жизни.

Автобус скрылся за поворотом. На опустевшей площади осталась только мелкота, с гиканьем резвящаяся на прогретом асфальте. Он долго стоял, морщась от яркого солнца. А может быть, это горечь потери ещё одного близкого человека перекосила, как от зубной боли, лицо?

Но жизнь не остановишь. Надо и эту утрату перенести, переплавить мужеством, делом, и он пошёл с площади.

Бобров пришёл на конюшню, подседлал Воронка, поехал в поле. Ему надо было сейчас побыть одному, успокоиться, обрести уверенность в себе. Воронок шлёпал по грязи, похрапывая, потом перешёл на рысь. Быстрая езда заставила сосредоточиться. И мысли потекли в привычном русле – надо жить, бороться за вот эту землю.

Бобров побывал в Пастушьем – вдруг неожиданно закралась тревога, как молодые деревца перенесли ливень. Ведь их и смыть могло разгулявшимся потоком.

Но тревога оказалась напрасной – видно, крепко вцепились молодые посадки в почву, не одолела их водная лавина, только придавила смытой с полей грязью.

Он спешился, быстро поправил пригнутые деревца, отгрёб от побегов грязь и, закончив работу, удовлетворённо подумал, что полосы – добрая память о Ларисе, её отметина на этой земле.

Стоило ещё доскочить до Гремячки, но времени уже в обрез – надо ехать на комплекс, посмотреть, как организовали бригадиры вывозку навоза. Но едва он пересёк проходную, его окликнули. Секретарша из колхозной конторы бежали за ним, размахивая руками.

– Что случилось, Симочка? – спросил, когда она, запыхавшись, подбежала ближе.

– Ой, Евгений Иванович, еле сыскала вас, – выпалила она, – там в конторе вас мальчик дожидается.

– Какой мальчик?

– Говорит, сын ваш, Серёжа. Он вас уже часа два ждёт! Сын сидел в сквере около правления и, наверное, не узнал сразу отца, а когда узнал – побежал навстречу, вихрастый, взлохмаченный, повзрослевший парнишка. Он прижался к нему, и казалось, теплота его тела проникла в душу, начала растапливать стылый осадок последних дней.

Потом они присели на скамейку в сквере, и Серёжка, по-взрослому в упор смотревший на Боброва, рассказывал, как он добирался до Осинового Куста в душном автобусе.

– Не страшно было в дорогу одному пускаться?

– Ты что? – засмеялся Серёжка. – Меня вроде за маленького принимаешь? Мне уж одиннадцатый год, в пятый класс пойду.

– Всё равно маленький.

– Ну да, скажешь… Мы в пионерском лагере в «Зарницу» играли в лесу, там, знаешь, какие ёлки мохнатые, страшные, а никто не испугался, когда в атаку шли…