Шрифт:
Была глубокая ночь, но поезда метро ещё ходили.
Время, казалось, ушло в небытие, вслед за великим усопшим, и никак не хотело оттуда возвращаться.
На землю опустилась великая ночь…
В пустом вагоне против меня сидели три типа. Мне было неуютно с ними наедине. Они глухо, но весьма оживленно, о чем-то разговаривали. Один из них, в черном, длиннополом драповом пальто и мышиного цвета шарфике, дважды на меня посмотрел. И тут я понял – почему! У меня в кармане была его фотография и край был виден! На улицу Чернышевского многие пришли с фотографиями – ласковые спокойные глаза смотрели прямо и бесхитростно, и от этого взгляда кое-кто начинал плакать.
Скрючившись, как от боли в животе, я влип с кожаное сидение. Они теперь, уже не отрываясь, смотрели на меня. Так мы доехали до станции Коминтерна, потом её переименовали в Калининскую. Я вышел на Арбатскую площадь и оттуда травленым зайцем помчался к себе, на Староконюшенный, но только я свернул туда, как у деревянного дома с большим выступающим крылечком и резными, крашеными в голубой, наличниками на старинных окнах я увидел огромную, похожую на сигару машину.
Я замер. Таких машин мне ещё не приходилось видеть.
Мне очень хотелось домой, я устал и мечтал о теплой постели – подальше от угрюмой, взвинченной толпы, рассеянной по тревожной ночной Москве, от этих неприятных типов, которые, не торопясь, выходили из машины – опять они! Но что-то сильнее страха быть обиженным этими людьми словно приковало меня к проклятому месту.
Я незаметно отступил в тень и скрылся в глубине двора, за беседкой. Постепенно глаза обвыкли в темноте, и я отчетливо различил на сказочном крылечке три фигуры, однако вовсе не царя Салтана и его свиты.
Рядом со своим дружками возвышался тот, в черном драповом пальто и мышиного цвета шарфике – под цвет глухой мартовской ночи.
И меня прошибло – как током шандарахнуло. А вдруг это агенты! Ну конечно – агенты! Решили воспользоваться сумятицей и сейчас готовят взрыв Кремля или даже Мавзолея!
Спина моя взмокла, уши полыхали, про сон я, конечно, забыл…
Вот они раскрывают чемоданчик, поставив его на перекладину, достают что-то оттуда…
Взрывчатка!
Я зажмурился. Зачем им взрывать этот старый безобидный дом, где помещается детсадик, в котором меня в сорок пятом насильно кормили тушеной морковью, и я соглашался есть эту гадость только потому, что на ложечке был изображен Кремль?
Я осторожно приоткрыл глаза, моё зрение напряглось до предела – но нет, это не взрывчатка! Это – батон колбасы…
Они резали колбасу и сыр, потом налили в стаканы из узкой высокой бутыли и чокнулись…
Я отполз назад, за беседку. Потом встал во весь рост и пулей помчался домой. Ещё несколько минут – и я в своем подъезде. Мне всё ещё было ужасно страшно, но спать хотелось ещё ужаснее. И вот я дома.
Свобода!
31
Я предпочитаю бичевать свою родину, но не обманывать её, – сказал Чаадаев и был объявлен сумасшедшим.
Я вовсе не хочу бичевать своё несчастное отечество, его и без этого мордуют все, кому не лень.
Но как сказать им то, что знаю я? Что открылось не вдруг, но давно, и каждый день приносит всё новые и новые подтверждения моей правоты?
Вот как жить с этим?
Моя главная мысль проста: когда между природой и разумом существует тождество, то мысль становится материальной силой.
Безотрадное зрелище являют у нас умы, в тщете стремящиеся предотвратить катастрофу – ты что, самый умный? Так скажут ему все вокруг и надают радостно пинков. И потом провалятся в тартарары с чувством глубокого морального удовлетворения – никто не самый умный! Все – здесь! Никто не спасся!
И всё же что-то внутри меня щелкает – народ, раз осознавший, что он не в порядке, все-таки найдет в себе силы решить – быть или исчезнуть. И сможет одним актом сознательной воли порвать с ходом ложного развития и сойти с уготованного недобрыми пути!
Час бурного проявления национального чувства настанет. И тогда сойдут с политической сцены глупые и подлые марионетки в лимонных космюмчиках за наш счет, а на смену им придут те, настоящие, которые и приведут народ к процветанию.
Не думайте, я не призываю к революции в обычном кровавом смысле.
Я толкую всего лишь о тех временах, когда каждый из нас задумается хотя бы раз в своей жизни над тем, куда его несет поток событий. И перед злом вырастет преграда! И путь добру очистится!
И в этой новой среде уже невозможно будет вырвать пытливый ум из его естественной среды обитания.
И это вовсе не такая уж невинная штука – бросать камни под ноги мыслящему существу! Хотеть, чтобы он грохнулся, растянувшись во весь свой исполинский рост? И топтать его, чтобы он не смог подняться?