На другой стороне улицы скрипнула дверь, через секунду ее закрыли и заперли на замок. Немцы переглянулись, словно еще могли превратить все в шутку, проводить его в гостиницу и пожелать спокойной ночи.

Выпад — и один из юнцов ударил Майкла так, что тот чуть не расшиб голову о ворота, а другой пнул по ногам. Майкл падал, а в голове проносились добела раскаленные мысли: череп расколот колено сломано, а вчерашние мальчишки упиваются своей жесткостью и не намерены его отпускать.

В первый раз избитого еврея бросили на тротуаре, во второй — заворотами, а прошлой ночью — прямо на крыльце, перемазав кровью дорожку и ступеньки.

Сам бы Рубен Хартог не справился, годы не те, но сосед и его взрослый сын пришли по первому зову и перенесли раненого в кабинет. Хартог велел жене не выпускать из дома внуков и пса, а служанке Эстер — как следует вымыть крыльцо. Казалось бы, зачем избивать человека перед домом доктора, но Рубен понимал: это очередное предупреждение.

Лицо несчастного иссиня-черное, распухшее, из-за рваных ран похоже на разрезанную тыкву. Ему сломали руки. Хартог знал, что скоро проявятся и другие увечья, но, вероятно, особого значения иметь не будут.

Волосы черные, тело стройное — этот еврей совсем молод. Ни денег, ни документов при нем не оказалось, лишь серебряный медальон с буквой «Э».

В бунгало теперь вечно царили суета и толчея, словно приехали не два человека, а двадцать. Лидия чувствовала, как кипучая энергия гостей наводит порядок в мыслях и несет вперед, словно волна щепку.

Здорово, что в доме появился ребенок! Благодаря удивительному мастеру Тобиасу Шрёдеру жизнь снова вошла в нормальное русло. Лидия периодически напоминала себе: ручки горячих сковородок и носик чайника нужно отодвигать подальше от мальчика, а чашки и стаканы — подальше от края стола; и не забывать ставить каминную решетку, хотя Тоби был не из тех детей, которые носятся по дому и играют со спичками и ножом.

Увидишь такого ребенка однажды и запомнишь на всю жизнь: слишком миловидный для мальчика и немного не от мира сего — настоящий ангелочек! Лидия решила, что Тоби нужны солнце и пудинги, пусть хоть немного окрепнет, не то димчёрчские ветра его с ног собьют. А как он разговаривает — и комплименты делает, и мысли высказывает, — по мнению Лидии, для семилетнего не слишком подходящие. Вопреки бесчисленным привилегиям у Тоби явно не было настоящего детства. Мальчик любил Элизабет — это сомнений не вызывало.

Сама Элизабет была по-прежнему нерешительной и задумчивой. Довольно высокая, пополневшая, она носила яркие экзотические наряды — Лидия видела такие только в журналах — и коротко постриглась. Еще она курила, как Вера, Рейчел и многие другие женщины.Почему-то это считалось признаком стиля и женственности, хотя Лидия не понимала, что хорошего глотать дым. Неужели мало его на кухне или у камина с сырыми дровами?

В первый вечер Элизабет казалась почти прежней. После ужина Вера заварила чай, Тоби устроился на коленях Элизабет, а Рейчел и Лидия пели ему песенки:

— Странная песенка! — покачал головой Тоби. — Элизабет, а почему для свадьбы нужна карета?

Элизабет тоже запела:

Элизабет уложила Тоби, и вскоре девушки пошли спать сами.

Рейчел и Элизабет хихикали, совсем как в детстве. Их голоса отпугивали чудищ, которые пробирались в душу Лидии, едва она гасила свет. Порой чудища не отступали, даже когда она, отстранившись от стона моря, шепота гальки и жирного дегтя пустоты за окном, разговаривала с Лемюэлем. Но в тот вечер тоненькая ниточка девичьих голосов держала Лидию, как спасательный круг, пока она, впервые за несколько месяцев, спокойно не заснула.

Лидия проснулась под крики чаек. Завтрак, сегодня в кои веки нужно готовить завтрак! Достать бекон, надрезать сосиски, вытереть шампиньоны жестким льняным полотенцем, которое счистит грязь, не повредив кожицу. Элизабет вызвалась помогать, и Лидия обрадовалась: наконец-то они поговорят по душам.

К тому же хотелось дать девушке пару советов, как воспитывать маленького Тоби.

Увы, утром глаза Элизабет уже не блестели от счастья. Что-то ее мучило.

Дети визжат, собака лает, чайки галдят — звуки резкие, словно из радиоприемника, а всему виной кентский ветер, прижимающий волосы к ушам. Порой ветер доносит запах водорослей и гнилой рыбы, но в основном воздух не пахнет ничем и шипит в голове Элизабет, как минеральная вода.

В песке столько красок! Элизабет зачерпывает целую горсть и перебирает влажные песчинки — попадаются черные и фиолетовые, белые и розовые. Нет только желтых, вот в чем загадка, а полоса пляжа соломенная.

Небо белое, а вода ушла так далеко, что немощные волны едва колышут пену последнего прибоя.

На море полный штиль. От пляжа тянется зеленоватый ил, а за ним до самого французского берега бурая гладь воды. Где волны, где неистовая страсть моря? Элизабет хочет увидеть белые барашки, шторм — такой же, какой бушует в ее душе. Карен встретила Майкла в Париже, и они вместе отправились в Мюнхен. Что в этом такого? Но почему она не написала? В открытке из Парижа и последующих письмах об этом ни слова.