Vir Nobilis изобразил перстень с грубоватыми округлыми очертаниями, с овальной пустой печаткой, и Vox Dei внимательно разглядел рисунок.

— По-моему, что-то похожее было у архангельских братьев, в ложе «Святой Екатерины», но уж очень давно. В столичном «Марсе», где председательствовал Мелиссино, тоже перстни водились, и, опять же, давно, более двадцати лет назад. Нет, — уверенно сказал он. — Коли твой рисунок верен — то вряд ли перстень стар и кто-то вздумал возрождать давнюю ложу. Ибо решительно незачем.

— Так вот, этот перстень навел нас на мысль, что собралась и тайно дала себе имя новая ложа. Но отчего тайно? — вопросил Vir Nobilis. — Первая мысль — оттого, что она против нас и нашего гроссмейстера. Пока не окрепла — желает быть в тени. А кто в нее вошел и что эти люди замышляют — можно лишь догадываться. И отсюда вторая мысль — эта ложа могла быть создана как раз в противовес нам, и то, что она возникла вдруг накануне войны… Ты понимаешь, брат?

— Государыня покровительствовала елагинским ложам…

— Государыня осознает силу лож, которые подчиняются гроссмейстеру! А о войне ее предупреждали, только она, сказывали, надеялась, что как-то обойдется. И в мае стало ясно, что Его величество недаром вооружает корабли и фрегаты. А собрать людей, которые войдут в тайную ложу, людей, которые мало смыслят в идее, но будут верны трону, ты понимаешь, Vox Dei?..

— Понимаю. И что вы с Igni et Ferro сделали? — с некоторой тревогой спросил Vox Dei.

— Мы изъяли у Михайлова этот перстень…

— Каким образом?

— Все было сделано скрытно, он не заподозрит нас. Мы вместе с бумагами запечатали его в пакет и отправили с Ерофеевым к Agnus Aureus, чтобы он передал тебе. Ерофеев в должный срок не вернулся. А он должен был вернуться!

— То, что вы отправили своего человека к Agnus Aureus, а не прямо ко мне, правильно. Если действительно у нас появились противники… Хотел бы я знать, какую партию в этой интриге ведет государыня… — пробормотал Vox Dei. — Но Agnus Aureus, с одной стороны, знает, как передать мне пакет, не привлекая внимания, а с другой…

— Да, брат. О другой стороне и я тебе толкую. Принимать его в «Нептун» не следовало. Он как раз, в отличие от Михайлова, тянется к высокой идее, но он слаб. Кто-то все время должен его ободрять и наставлять.

— Да, слаб… — хозяин кабинета задумался. — Плохую новость ты принес, — наконец произнес он. — Очень плохую. Если ваше послание и этот проклятый перстень попали — страшно подумать, к кому…

— Я должен найти Agnus Aureus и потребовать от него правды.

— Нет, ты должен только найти его. О правде с ним говорить буду я. Откровенно ли вы писали о наших делах в том письме?

— Довольно откровенно.

— Это моя вина, — хмуро произнес Vox Dei. — Не нужно было привлекать его к «Нептуну». Итак… Ты отыщешь его, но сам ни в какие беседы не вступай… Мы не знаем, кто успел повлиять на него, мы вообще ничего не знаем…

— Я понял.

— Подожди. — Хозяин кабинета опять вышел потайной дверью и вскоре вернулся.

— Я дам тебе людей, — сказал он. — Ты завтракал?

— Нет.

— Хорошо. Поедим вместе. За столом расскажешь мне о сражении — и главным образом о том, как вели себя наши братья.

Для трапезы Vox Dei и Vir Nobilis перешли в другое помещение, не столь роскошное, как парадный кабинет. Лакеи спешно закрывали там окна белыми ставнями, зажигали канделябры. Vox Dei принес с собой трехсвечник, установил на столе, и тогда уже были расставлены тарелки, принесены соусники и блюда с закусками, — поесть Vox Dei, судя по всему, любил, хотя чревоугодие никак не сказывалось на его тощей, высушенной временем, фигуре.

— Тебе какого кофея, брат? — спросил Vox Dei. — На турецкий или на венский лад?

— На турецкий. Чтобы взбодриться. И лимбургского сыра поострее. И лимон — только не тепличный, а турецкий, коли есть.

Vox Dei одобрил этот каприз. И, в свою очередь, потребовал голландских маринованных сельдей, икры, копченой рыбы, сухариков с маком, венгерского вина и данцигского бальзама. Все это было тут же принесено — видать, в доме не жалели денег на кулинарные радости и набивали ими погреба впрок; тот же данцигский бальзам был из дорогих, сказывали, в него каким-то образом добавлялось золото.