— Я понял!

— Я тоже!

— А мало ли интриг плетется вокруг великого князя? А мало ли пытаются доброхоты рассорить Павла Петровича с матушкой? Ведь не раз удавалось, но государыня умна, где строгостью, где щедростью такие задачки решает. Вот только фанатичных адептов «строго наблюдения» с их замыслом государства высокой идеи, стоящего над земными державами, нам тут недоставало. Вы, господа, пугачевский бунт помните? Вдругорядь такого не захотелось? А ежели опять народ взбаламутят, то он, в идеях не разбираясь, попросту за вилы возьмется.

— Черт возьми! — с чувством произнес Михайлов. — Простите… А теперь позвольте мне!

— Я еще не досказал. Незадолго до того решено было вдругорядь женить наследника — сколько ж ему вдоветь? Годы подходящие, невесту найти нетрудно. Выбрали Софью-Доротею Вюртембергскую, наследник поехал с ней знакомиться в Берлин. Вернулся — а тут государыне на стол брошюрку кладут, о том, что наш Павел Петрович в Фридрихсфельде готовился к посвящению в масоны. А Фридрихсфельд — замок Фердинанда Брауншвейгского, а оный Фердинанд возглавлял тогда масонов «строгого наблюдения». Теперь видите, откуда ниточка тянется?

Михайлов и Новиков переглянулись. Оба были не охотники до интриг столь высокого полета, обоим других забот хватало, и то, что вкратце и как можно вразумительнее рассказал Ржевский, их порядком ошарашило.

— Но его высочество ведь не стал масоном? — спросил Новиков.

— Бог миловал. Хотя петли вокруг него вили, и петли хитроумные. Но с налету не удалось — стали двигаться иным путем. И тут наши аристократы, Куракин и Гагарин, потрудились. С Куракина, когда он в Стокгольм ездил, взяли слово стать гроссмейстером российской провинциальной ложи, но с условием — чтобы эта ложа и иные, ей подчиненные, признали верховную власть шведского капитула. А его возглавляет Карл Зюдермандандский. Про повиновение помните? Так вот, когда наши ложи принимали в столице шведского Густава, он прямо говорил: нужно привлечь наследника в орден. Но тогда, сразу после его визита, действовать побоялись. Государыня была начеку. Когда три года спустя прусский наследник приезжал в Санкт-Петербург и встретился с нашим — она очень явно свое неудовольствие высказала. А потом между российскими масонами произошел раскол. Почему я о нем говорю? Потому, что похищение Нерецкого есть его прямое следствие, господа. Не угодно ли кофею?

— Точно ли мы должны знать все эти хитросплетения? — с детской простотой спросил Новиков. — Мы ведь и без них готовы… что в наших силах… как умеем…

— Должны! — решил Михайлов. — Господин Ржевский прав — надо знать обе стороны мерзости.

Сенатор позвонил. Явился Савелий, выслушал приказание, а когда уходил — чуть ли не из-под его руки просунулась в кабинет детская головка и с возгласом «ой» исчезла.

— Детки ваши? — оживившись, спросил Новиков.

— Да будет тебе про деток! — рявкнул Михайлов. — Хоть бы кто тебе пять дочек нарожал — может, спустишься тогда с небес на землю!

Новиков засмущался, вздохнул препотешно, развел руками.

Ржевский наблюдал за этой парочкой, пытаясь разгадать, из-за чего повздорили Александра и Михайлов. Александру он знал как даму мирного нрава, не склонную затевать склоки, хотя упрямства и ей было не занимать. Чего ей делить с флотским офицером, человеком не ее круга, сенатор не понимал. Конечно, офицеры были обычными гостями в лучших домах столицы, но Михайлов не походил на светского кавалера; в гостиной он был бы таким же чужеродным телом, как слон в посудной лавке. Его место — на корабле, там его норов найдет применение. Его место — на войне…

Тут Ржевский всего лишь на секунду предался зависти к плечистому упрямцу, немногим старше тридцати лет, и уже отцу пятерых дочек. Не то чтоб сенатору своих детей было мало, не то чтоб в ширине плеч он видел великое достоинство, а просто ясно было — этот человек живет в простом мире, с простыми заботами, его понятие о чести и Отечестве не обременено всякими подвесками, как дамский шатлен [19] , и там, где господин более образованный и нахватавшихся европейских идей будет терзать свою душу выбором, этот будет действовать без затей и сомнений, зато сразу и решительно.

— Я не стану забивать ваши головы, господа, всякими ненужными подробностями, довольно уж того, что моя собственная от них пухнет, — сказал Ржевский. — Вам довольно знать, что до вмешательства шведских интриганов в России были свои две масонские системы — английская и циннендорфская. Английскую возглавлял господин Елагин…

— Елагин! — хором повторили Михайлов и Новиков.

— А циннендорфскую — генерал-аудитор Рейхель. Незадолго до визитации шведского короля они объединились в одну, названную великой провинциальной, формально она подчинялась берлинской ложе «Минерва». Великим провинциальным мастером стал господин Елагин. Когда после этого злосчастного визита в столице был образован шведский капитул, который должен был возглавить Куракин, но передал должность Гагарину, сие не всем здешним масонам понравилось. А еще менее понравилось, когда в восьмидесятом году герцог Зюдерманландский самочинно провозгласил себя великим провинциальным мастером двух масонских провинций — к одной из них причисляется Россия. Тогда датские и немецкие ложи «строгого наблюдения» отказались признать его главенство и публично осудили самоуправство. Ложи Елагина и Рейхеля тоже возмутились, хотя и не все.

— Это хорошо, — сказал Новиков. — И я бы тоже возмутился.

При этом он смотрел в лицо Ржевскому очень внимательно, а правая рука уже лезла в карман кафтана.

Ржевский забеспокоился — что там может быть у этого круглолицего великана? Но на свет был извлечен всего-навсего небольшой альбомчик и пристроен на колено.

— Итак, что мы имели в начале сего десятилетия? С одной стороны, ложи Елагина и Рейхеля, в которых проказ герцога сильно не одобряли. А с другой — Капитул Феникса. Это было нечто вроде тайного правления для российских лож шведской системы. Он был, собственно, и ранее, но тогда звался петербургским капитулом, капитулом Петрополитанума. Им командовали из Стокгольма — сперва сам шведский Густав, а с восьмидесятого года — его милый братец, которому Густав передал должность Великого мастера, гроссмейстера.