Наконец музыка всех утомила. Александра велела лакеям обнести гостей мороженым и холодным лимонадом. Прием близился к концу. Гости стали расходиться — те, кто жил неподалеку, предпочитали возвращаться пешком, иные распоряжались насчет экипажей.

В гостиной остались четверо — Майков, Нерецкий, Мавруша и Александра.

Тут стало ясно, что Майков — хороший товарищ. Он увлек Маврушу к клавикордам, словно бы не замечая, что Нерецкий и Александра договариваются взглядами. Затем Александра удалилась в кабинет, не оборачиваясь, а Нерецкий последовал за ней. Майков позаботился и о том, чтобы Мавруша этого не заметила. Он коснулся пальцами костяных клавиш — и мелодия, чересчур легкомысленная для человека, ищущего вселенского блага, проводила влюбленных.

Войдя в темный, насколько это возможно в белую ночь, кабинет, Александра повернулась — и тут же оказалась в объятиях.

Не нужно было ни поцелуев, ни слов — только чувствовать себя спаянной навеки с этим человеком. Вот только вечность оказалась не долее двух минут.

— Отчего мы раньше не встретились? — прошептал Нерецкий.

— Но ведь встретились?

— Поздно.

— Как — поздно?

— Мы созданы друг для друга, я сразу это понял, когда вас увидел… и мы не можем быть вместе, нельзя…

— Почему?

— Нельзя… — при этом Нерецкий прижимал Александру к груди все сильнее.

— Вы не свободны? — спросила она.

— Я свободен, но… при этом — связан по рукам и ногам… Я не могу предложить вам себя, это было бы слишком жестоко…

Тут она вспомнила, как проницательные дамы определили Нерецкого одним словом: «не жених».

— Вы о болезни? Но есть доктора, есть Италия…

— Все сложнее, ей-богу, сложнее… Вы — единственная, кого я могу любить, и все, что было раньше, кажется мне химерой, сонным бредом… Клянусь, это правда! Мне никто не нужен, кроме вас, но быть вместе мы не можем.

— Да что за преграда такая? — возмутилась Александра. — Если в силах человеческих ее одолеть — одолеем вместе!

— Не преграда — ловушка… и не будем об этом… Я не знал, что могу так полюбить, вдруг и всей душой… Это плохо — что я не нашел в себе сил сразу отказаться от вас… Я думал — еще одна встреча, знаете, как больному — еще один глоток воздуха… И не сдержался…

— Я понимаю. И со мной то же самое. Я не знала, что могу отдать всю душу так, с первого взгляда… нет, с первых звуков голоса… Увидела я вас уже потом… я — ваша, ваша…

— Да… но нельзя… Я не могу вам ничего объяснить, но поверьте мне! — воскликнул он. — Мое положение ужасно, и если бы не наша встреча — я бы смирился… Да что я говорю! Смириться придется теперь мне! Есть вещи недопустимые…

— Вы говорите загадками!

— Я не должен был сюда приходить!

— Молчите, молчите…

Александра притянула к себе его голову, нашла губами его губы. Поцелуй был долгим и радостным. Таким долгим, каких раньше не бывало. И руки словно вырвались на свободу, пальцы проникали в щелочки, чтобы ласкать кожу.

Они пребывали в этом поцелуе, как в эфирном дворце, и все не могли покинуть его, хотя течение времени ощущали и даже удивлялись — как возможен столь длительный восторг?

Руки совсем осмелели. Они готовили оба тела к иному наслаждению словно сами по себе, независимо от рассудка. Но Нерецкий опомнился и прервал поцелуй.

— Теперь понимаешь? — спросил он хрипло. — Только ты… и проклятая ловушка!.. — и выбежал из кабинета.

Александра не стала его удерживать, опустилась в кресла и тихо засмеялась. Она была счастлива. Преграды — на то и преграды, чтобы их опрокидывать. Тут было за что побороться — и она радостно предвкушала борьбу и победу, и приз.

Забавная мыслишка заскочила в голову — если бы Михайлов не дался сразу в руки, все сложилось бы, возможно, иначе. Но Михайлов остался в прошлом, а Нерецкий уже звал в будущее.

Тут в кабинет вбежала Мавруша с воплем:

— Ай, тетенька, сударыня, Сашетта! — опустившись на колени, она обхватила Александру и спрятала лицо в складках ее юбки.

— Что с тобой? Что случилось? Тебя обидели? — забеспокоилась Александра. Мало ли что брякнул смольнянке причудливый Майков.

— Ай, нет, нет! Я счастлива, я так счастлива!

— Что стряслось-то?

— Ничего не стряслось! А просто счастлива!

Так Александра и не добилась от нее толку.

Выпроводив Маврушу, она подошла к окну. Белая ночь царствовала в столице. Откуда-то прилетал и исчезал любимый аромат сирени. Отныне сирень для Александры стала образом любви и восторга. Вдруг вспомнился латинский девиз иезуитов, о которых говорили недавно у Вейкартов: будет или не будет в столице иезуитский пансион, а коли будет — хорошо ли отдавать туда мальчиков?