Александр III, положив скипетр и державу на возвышении трона, сошёл с него и, опустившись на колени, со слезами в голосе произнёс:

– Господи Боже Отцев и Царю Царствующих, сотворивый вся словом Твоим и премудростью Твоею устроивый человека, да управляет мир в преподобии и правде! Ты избрал мя в цари и судию людям Твоим. Исповедаю неисследимое Твоё о мне смотрение и благодаря – величеству Твоему поклоняюсь. Ты же, Владыко и Господи мой, не оставь мя в деле, на неже послал мя еси, вразуми и управи мя в великом служении сём…

В мёртвой тишине великой клятвой земле Русской звучал голос императора:

– Да будет со мною преседящая престолу Твоему премудрость. Поели ю с небес святых Твоих, да разумею, что есть угодно пред очима Твоима, и что есть право в заповедях Твоих. Буди сердце моё в руку Твоею, еже вся устроиши к пользе вручённых мне людей и к славе Твоей, яко да и в день суда Твоего непостыдно воздам Тебе слово, милостью и щедротами единородного сына Твоего, с Ним же благословен еси, со пресвятым, и благим, и животворящим твоим Духом, во веки, аминь…

Государь поднялся, и все находившиеся в храме встали на колени. Опустились на колени и стоявшие на паперти, а затем и многотысячная толпа перед собором пала на мокрую брусчатку. Тихомиров, озираясь как затравленный, понуждён был последовать примеру соседей-охотнорядцев. Ему была хорошо видна возвышавшаяся надо всеми фигура российского колосса-самодержца в сверкающей алмазной короне и парчовой мантии. Словно электричество прошло по толпе, когда находившиеся в соборе вознесли Богу моление, испрашивая его помощь царю. Многотысячная масса людей разного толка повторяла их слова:

– Молим Господа, чтобы умудрил и наставил раба своего, благочестивейшего самодержца, который утешил сердца наши, и даровал бы ему непоползновенно проходить великое своё служение, согревая сердце его к призрению нищих, к приятию странных, заступлению напаствуемых, и подчинённые ему правительства направляя на путь правды… Все же вручённые державе его люди содержа в нелицемерной верности и сотворяя его отцом, о чадах веселящимся…

Тихомиров против воли ощутил нечто потрясающе торжественное, настроение толпы невольно передалось ему, и слёзы вновь навернулись на глаза.

– Да что это со мной, право?.. – шептал он. – Нет, Соня права… Я не Рахметов… И не Желябов…

Снова грянул орудийный салют, потонувший в немолчном колокольном звоне, которым во второй раз отозвались сорок сороков Москвы – на весть об окончании коронации. Началось шествие из Успенского собора в соборы Архангельский и Благовещенский. Александр III шёл с императрицей под балдахином, в порфире и короне, держа в одной руке скипетр, а в другой державу. Теперь уже и колокольный звон заглушили немолчные крики «ура!» и радостные возгласы неисчислимой толпы. Бледный, утомлённый, взволнованный, Александр III старался отвечать на приветствия наклоном головы из-под громадной и сверкающей короны.

Вечером Кремль и вся Москва озарились бесчисленным множеством огней. Наблюдая за иллюминацией из окна конспиративной квартиры, Тихомиров до рези в глазах всматривался в ликующую массу народа на улице.

– Как глупо и постыдно вёл я себя… – бормотал он, чувствуя краску стыда. – Ощутил себя патриотом… Осёл!.. Ведь так называемый народ был собран в Кремле большею частью Священной дружиной и полицией… А потом? Когда простодушная толпа собралась приветствовать царя у дома генерал-губернатора, где князь Долгоруков давал бал, император вышел из дворца и направился к карете. Народ в восторге бросился к нему – и был встречен казачками, потчевавшими москвичей и гостей первопрестольной нагайками! Хороший урок… А я?.. Раскис… Но теперь – за дело… Наше движение разгромлено? Начнём сначала. Я уеду за границу… К Кропоткину и Лаврову… Там мы будем готовить новые силы…

А Москва бурлила и кипела до утра. С шипением рвались и рассыпались на тысячи огней петарды; золотой вензель «АIII» недвижно стоял и не гас над Кремлём; гремели военные оркестры; победно и торжественно звучал Глинка:

Современники вспоминали, что всего больше царь походил на большого русского мужика из центральных губерний: к нему лучше всего шёл бы полушубок, поддёвка и лапти. Сходство с мужиком усиливалось от его густой, мягкой и чуть волнистой рыжеватой бороды. Он был настолько выше и крупнее обыкновенных людей, что, появись Александр Александрович в любом костюме, все обратили бы на него внимание.

Государя нельзя было назвать красивым, да и по манерам он походил в чём-то на бурого медведя, причём был не столько мускулист, сколько полноват и даже толст. Но царь производил сильное впечатление спокойствием своих манер и, с одной стороны, крайней твёрдостью, а с другой – благодушием в лице. Встречавшиеся с ним попадали под обаяние необыкновенной уверенности в себе и мощи, исходивших от императора.