Л.С.Грибоедов на основании показаний Е.Оболонского («Грибоедов был принят в члены общества месяца за два пли три перед 14 декабря») и С.Трубецкого («слышал от Рылеева, что он принял Грибоедова в члены тайного общества») арестован и с фельдъегерем препровожден в Петербург, где содержался к главном штабе. Чиновник по иностранным делам при Ермолове и один из самых близких ему людей в 1818 — 1825 годах.

В.Д.Давыдов, отставной полковник. Видный член Южного общества. Приговорен в каторжным работам в Сибири.

Двоюродный брат Ермолова.

М.А.Фонвизин, отставной генерал-майор. Член Союза спасения. Союза благоденствия и Северного общества; сослан в Сибирь. Адъютант Ермолова в 1812 году.

Не слишком ли много совпадений?

К этому можно добавить еще ряд фактов. К рассмотрению о принадлежности к тайным обществам привлекались бывшие адъютанты Ермолова Н.П.Воейков и П.X.Граббе.

Ближайший сподвижник проконсула на Кавказе Н.Н.Муравьев был одним из основателей преддекабристской Священной артели и находился под тайным наблюдением. Перед отъездом в Россию в 1827 году Ермолов специально предупредил его, чтобы он «никому из вновь прибывших не верил» и «вел себя осторожно».

Примечательно, что при всей своей скрытности Ермолов откровенно поддерживает, как только представляется возможность, лиц «неблагонадежных» и революционно настроенных. И не только русских вольнодумцев. Так, он всячески опекал, выхлопотал офицерский чин и помогал польскому революционеру В.-А. Шелиге-Погоцкому, сосланному в 1822 году рядовым на Кавказ. В одном 44-м Нижегородским полку с Якубовичем служил с 1819 года в чине майора испанский революционер Ван-Гален Дон-Хуан (вспоследствпи известный генерал). Спасаясь от преследования инквизиции, он бежал в Англию, а затем не без труда добился назпачепия в русскую армию на Кавказ.

Когда в 1820 году в Испании разразилась революция, Ван-Гален пожелал возвратиться на родину. В ответ на его прошение Александр I потребовал от Ермолова выслать Вап-Галена с фельдъегерем до австрийской границы и там передать его венским властям. Главнокомандующий, толы:о что представивший Ван-Галена к награде за казикумыкскпй поход, где испанец был ранен, поступил по-своему. Вызвав к себе Ван-Галона и объявив ему царский приказ, оп выдал ему для проезда за границу паспорт, снабдил собственноручно написанным удостоверением о его службе в Кавказском корпусе, отдал ему на дорогу все свои наличные депьги и вопреки воле Александра I отпустил без всякого сопровождения, лишь приказав в городе Дубно ожидать дальрейшего повеления царя. «Если благоугодно будет Вашему Императорскому Величоству, — сообщал он не без скрытого сарказма Александру I, — то и оттуда можпо будет вывезти его с фльдьегерем и передать в Австрию». И далее: «Не ожидаю подвергнуться птеву Вашего Величества, но не менее должен был бы скорбев, если бы иноземец, верно и с честию служивший, мог сказать, что за вину, в коей не изобличен, получил наказание от государя правосудного».

Нравственный урок, преподанный Ермоловым русскому императору, впрочем, не поколебал к нему царского доверия.

Уже в следующем, 1821 году Александр I поручил ему командование стотысячной армией в помощь Австрии для подавления революционного движения в Италии. Поход этот не состоялся — революция была разгромлена до выступления русских. Однако как загадочно пишет об этом неосуществившемся походе Ермолов:

«Конечно, не было доселе примера, чтобы начальник предназначенный к командованию армиею, был столько доволен, как я доволен, что война не имела места. Довольно сказать в доказательство, что я очень хорошо понимал невыгоды явиться в Италию вскоре после Суворова и Бонапарта, которым века удивляться будут». Иными словами, Ермолов дает понять, что не желал бы омрачать военные победы Суворова и Бонапарта исполнением такого полицейского поручения, как подавление революции в Италии.

Крайне характерно и то, что неизвестно ни одного слова осуждения Ермоловым декабристов, в то время как примеров проявления к ним сочувствия множество. Доказано, что он по крайней мере знал о существовании заговора и не только не принимал никаких мер против его участников, но даже предупреждал некоторых о грозящей им опасности.

Так, вернувшись после встречи с Александром I в Лейбахе в 1821 году в Москву, Ермолов встретил своего бывшего адъютанта Михаила Фонвизина словами:

— Подойди сюда, величайший карбонарий! — и сообщив далее, что царю известно о его участии в тайном обществе, добавил: — Я ничего не хочу знать, что у вас делается, но скажу тебе, что он вас так боится, как бы я желал, чтобы он меня боялся…

Когда петербургский военный генерал-губернатор разослал 30 декабря 1825 года повсеместно приказ о поимке бежавшего Кюхельбекера, Ермолов уклонился от ответа, поручив это сделать в случае нужды А. А. Вельяминову.

Не менее показательно и отношение Ермолова к декабристам, которых переводили в Отдельный Кавказский корпус. В 1826 юду туда были направлены за «неблагонадежность» полковник Н. Н. Раевский-младший и капитан В. Д. Вольховский, по отношению к которым не было прямых улик. К середине года на Кавказ переводят рядовыми одиннадцать офицеров, первоначально отправленных в дальние оренбургские гарнизоны, и в их числе П. А. Бестужева, П. П. Коновницына, Е. С. Мусина-Пушкина, М. И. Пущина. Чуть позже в корпус было зачислено 2800 солдат, так или иначе участвовавших в декабрьском восстании.

Когда по приезде в Тифлис Пущин и Коновницын явнлись к командиру корпуса, то застали у него Раевского, старого приятеля Пущина. Не стесняясь присутствия начальства, Раевский бросился обнимать разжалованных в солдаты. Ермолов, вставая, сказал:

— Позвольте же и мне вас обнять и поздравить с благополучным возвращением из Сибири…

Он просил их сесть, предложил чаю, расспрашивал о пребывании в Сибири и обнадеживал, что Кавказ оставит у них хорошее воспоминание. Продержав разжалованных с час, он отпустил их с благословением на новое поприще.