Разумеется, нужно до поры до времени не привлекать к правительственному характеру экспедиции особого внимания, что также заботило Русанова, делившегося своими соображениями в письме от 19 мая к одному из чиновников МВД: «Что касается огласки, то скрыть такое громоздкое предприятие, как выход большой экспедиции, оказалось совершенно невозможным. Купить судно, обставить его совершенно иначе, чем это делается для промысла, было достаточно, чтобы открыть глаза проницательным норвежцам, и я очень рад, что хоть удалось пустить их по ложному следу. В норвежских газетах пишут о нас очень усердно, говорят, что главная цель — гидрология и Новая Земля, о Ш… упоминают вскользь. Надеюсь, что и в русские газеты попадут небольшие сведения» (1945, с. 293). Чем только не приходится заниматься полярнику на «государевой службе» — но поступил он по лучшим канонам спецслужб — не делая секрета из второстепенного, сохранил в тайне главное. А время не ждет — в том же письме приводятся сведения, полученные по радио со Шпицбергена: температура уже +8 или +9, лед выносит из фьордов, суда-угольщики готовы принять первый груз. Одним словом — «пора, мой друг, пора», хотя даже вопрос о порте отправления на этой стадии подготовки оставался открытым.

Так, МВД почему-то настаивает на выходе из одного из балтийских портов (возможно, даже не подозревая о том, сколько это отнимет времени и так уже на фоне очевидного опоздания в связи с ранней весной), тогда как Русанов предлагает выходить из Александровска-на-Мурмане, на что было получено согласие лишь в конце мая. Заканчивается вторая половина мая, а экспедиция не укомплектована личным составом, появляются новые кандидаты. Так, академик Н. В. Насонов, директор Зоологического музея, ходатайствует об участии в экспедиции Зенона Францевича Сватоша, чеха по национальности, натурализовавшегося в России, но сохранившего подданство Австро-Венгрии — последнее обстоятельство для такой экспедиции, мягко говоря, совершенно излишнее.

И на этом фоне, когда все идет уже по принципу голова — ноги (не редкость при снаряжении любой крупной экспедиции), Русанов вдруг собрался в Париж (читателю понятно — почему), где, как он считает, «придется пробыть очень недолго: сколько потребуют заказанные инструменты, никак не более» (1945, с. 294). Это вполне правдоподобное объяснение удовлетворило бы самого проницательного человека со стороны, если бы не очередное послание в адрес Арбузова 9 июня, всего за сутки до отъезда из Парижа. В это время Кучин, покончив с делами в Норвегии, вел судно в Александровск-на-Мурмане. В письме между тем возникло имя нового участника экспедиции — точнее участницы, даже если начало послания было вполне деловым:

«Имею честь сообщить Вашему превосходительству, что перевод на 5500 франков был мной своевременно получен и все необходимые закупки и заказы закончены…

…До сих пор оставался нерешенным вопрос о натуралисте. Сватош, участие которого в экспедиции, я уверен, будет очень ценным, может быть назван только коллектором, так как он, к сожалению, не обладает не только высшим, но даже и средним законченным образованием.

По принятой совещанием программе, Шпицбергенской экспедиции было предложено пригласить естественника, обладающего медицинскими познаниями. Кучин, занимающийся распределением лекарств на “Фраме”, не обладает, однако, даже элементарным знакомством с медициной, в отсутствие лица, систематически и научно знакомого с ботаникой и зоологией, неизбежно должен суживать научные результаты сборов экспедиции, лишая их теоретической основы и взаимной связи.

Ввиду всего вышеизложенного я, со своей стороны, находил бы весьма полезным и желательным участие в экспедиции в качестве натуралиста и медика экспедиции французской гражданки Жюльетты Жан, окончившей естественный факультет Парижского университета и в настоящее время состоящей студенткой медицинского факультета.

Кроме того, указанное лицо работает в Сорбонне над диссертацией на степень доктора геологии у проф. Hauga. Как рекомендации от этого профессора, так и документы об окончании университета могут быть переданы мной на рассмотрение Вашему превосходительству по приезде в Петербург.

В заключение замечу, что то обстоятельство, что мадемуазель Жан — француженка, едва ли может служить препятствием в экспедиции, так как она моя невеста, и только отсутствие времени, обусловленное подготовкой к экспедиции, помешало состояться нашей свадьбе теперь.

Примите и проч.

Русанов» (1945, с. 296).

Можно только представить выражение лица действительного статского советника, директора Департамента общих дел министерства, Его превосходительства Алексея Дмитриевича Арбузова при прочтении этого письма. Не будем также пытаться воспроизвести разговор наедине Алексея Дмитриевича и Владимира Александровича, состоявшийся после представления мадемуазель Жан своему шефу по приезде в Петербург, тем более что история его не сохранила.

В суете экспедиционных дел, вплотную переплетающихся с личными, Русанов не выпускал из поля зрения другие события, связанные с Арктикой, судя по статье в газете «Речь» в связи с экспедицией Седова к Северному полюсу. Вот небольшой отрывок:

«Воспользуется ли экспедиция Седова каким-либо новым, еще неиспытанным приемом или средством передвижения? Будет ли она снаряжена с особенной, исключительной тщательностью? Войдут ли в ее состав лица, закаленные опытом продолжительных арктических путешествий? Кажется, на все эти вопросы придется ответить отрицательно… В чем же можно видеть залог успеха?.. Много ли при этом будет шансов достигнуть Северного полюса? Мне думается — очень и очень немного» (цит. по: Шпаро, Шумилов, 1987, с. 147). Мы помним хлесткую отповедь Русанова своим чересчур назойливым и некомпетентным оппонентам — но здесь другое, прежде всего острая тревога за коллегу-поляр-ника, оказавшегося в сложной ситуации. Как ученый-иссле-дователь, Русанов не видел смысла в походе на полюс — главной цели Седова, которая оказалась для него фатальной. В своих опасениях Русанов оказался прав, хотя и не мог предвидеть научной значимости седовской экспедиции (двухгодичные зимовочные метеонаблюдения, первое пересечение ледникового покрова Новой Земли, съемки ледникового побережья и многое другое), включая появление кадров полярников (Визе, Пинегин, Кушаков), потрудившихся позднее над воплощением планов Русанова в жизнь.

О пребывании Русанова и Жан в Архангельске (куда они приехали по железной дороге, чтобы далее отправиться на рейсовом пароходе «Ломоносов» в Александровск, на встречу с Кучиным на борту «Геркулеса») известно со слов тогда еще совсем юного гида, роль которого исполнила шестнадцатилетняя выпускница Мариинской гимназии этого города

Ксения Минейко (в замужестве Ксения Петровна Гемп), скончавшаяся, перешагнув столетний жизненный рубеж, всего несколько лет назад, будучи доктором биологических наук и обладателем всех мыслимых почетных званий — гражданина Архангельска, члена Географического общества, профессора Поморского государственного университета и т. д. и т. п., живая память Архангельска, сохранившая до конца здравый ум и присущий ей интерес к окружающей жизни. Эта обаятельная женщина из далекого для нас Серебряного века охотно делилась воспоминаниями своей молодости, ознаменовавшейся встречами со многими достойными людьми, среди которых оказались и Русанов с Жюльеттой Жан. Наша беседа состоялась осенью 1983 года, в мое очередное возвращение из Арктики через Архангельск.