– Ты позвонил? Ты разрешил? – крепнущим голосом взъелся Соболев, но тотчас жалобно выдохнул и отмахнулся. – А ну тебя, все без меня улаживается, видно, пора на покой… вечный.

Шарль усмехнулся, прошел через комнату и сел на край дивана. Соболев глянул на джинна неодобрительно, сразу узнал и загрустил пуще прежнего. Было странно осознавать: отравившее сознание Соболева влияние голоса и пси-составляющей теперь минимальны, находятся на фоновом уровне. Основа проблемы – вполне настоящее и нешуточное нежелание жить. Шарль вздохнул и задумался: все у тех же привычных по ремпоезду пьющих путейцев он замечал подобное. Утрату вкуса к жизни, раздражительность, переходящую в подавленность, редкостное умение видеть вокруг одну лишь грязь и мерзость… Надо искать разгадку болезни в указанной области, и внимательно.

– Жить вам придется до самой естественной смерти, – ровным и наполненным голосом сообщил Шарль, вслушиваясь в эхо реакции на слова и корректируя воздействие. – Такова моя воля. Что куда важнее – такова воля вашей семьи. Вы не сможете совершить непоправимое, это я гарантирую как джинн.

– Ах ты дрянь… – Соболев от возмущения встряхнулся и полез хватать за грудки и трясти. – Убью!

– Лев Карпович, на вас тайно влияли самое меньшее дважды, – отметил Шарль, ловко отбившись от больного и уложив его на диван. – В первый раз – под видом лечения от пристрастия к водке. Полагаю, тогда же у вас выведали много тайного. Есть след внешнего вмешательства, он замаскирован, но неудачно, а вернее, неполно. Я знаю методы ордена и могу отследить даже слепок личности влиявшего, пусть и весьма общий, с малой детализацией. Определенно, вас выпотрошили три дня назад.

– Так. – Соболев стал спокоен и собран.

– В ночь на сегодня вам просто приказали умереть – полагаю, в первую очередь заботясь о сокрытии именно самого факта прежнего влияния. Вы сопротивлялись, но мешало то, что вы искренне признали свою вину перед Платоном Потаповичем. Однако я джинн, и я неплохо читаю людей. Вы, сударь, для трезвого самоубийства слишком скользкий тип и корыстный.

– А ты нахал, – отметил Соболев с интересом.

– Ваше раскаяние куда менее искренно, чем вам кажется, и во второй раз вы с собой пробовали свести счеты, когда заболела душа. Вы знаете, что себя вам уже не переделать, и вам вдруг стало непосильно это принять. Скажем для простоты: вы испытали брезгливость. К себе же.

– Шарль, как ты его! – восхитился Илья. – Я бы вовек не сообразил, но все точно. Он злодей. Но такой… не совсем уж плохой. И он мне родня, учти.

– Илья, я не пытаюсь делать дурное. Лев Карпович, вы утратили нечто важное внутри. Вам больше не интересно гулять и мстить, но вы знаете, что вернетесь к этому, если не найдете иную цель. Я вам готов предложить ее. – Шарль торжественно указал на Илью. – Вы не переделаете себя, но можете воспитать его. То, что я предлагаю, исключительно неоригинально, но полезно. И вовсе не просто.

Соболев нахмурился, дернул ворот роскошного халата, большого, явно принадлежащего хозяину дома – Потапычу. Снова посмотрел на джинна, не без оснований подозревая пси-влияние, полезное, но унизительное. Что он, сам себе не хозяин?

– Ладно же, не сержусь на тебя. Я тебе уже преизрядно отомстил: нынче поутру Ленке своей отписал миллион. Вот и погляжу, как ты ее бросишь теперь. Выхода у тебя не осталось. Как у вас зовут мужиков, сидящих на шее у бабы? Альфонсами?

– Папа! – Голос Элен задрожал от сдерживаемых слез.

– Бросишь – слово нарушишь, – прищурился Соболев. – Не бросишь – сам себя возненавидишь. Иди, иди… И не зыркай, сам виноват. Никто не смеет мне приказы давать.

– О самой Элен вы не подумали? – вздохнул Шарль. – Илья, есть у меня опасение, что сей отец приведет тебя к святости: ты все сделаешь, лишь бы не следовать его глупостям. Позвольте проститься, я занят, и ваше общество меня не прельщает.

Джинн подхватил Элен под локоть и вышел из комнаты, немалым усилием воли вынудив себя не хлопать дверью, но тихо и плотно прикрыть ее… Девушка топнула ногой, погрозила кулаком невидимому отсюда отцу:

– Шарль, клянусь, я быстро промотаю его дурацкий миллион. Я выросла в лесу, я ничего не понимаю в деньгах. Ты только не слушай его.

– Миллион истратить не так уж легко, – улыбнулся Шарль, удивляясь нелогичности происходящего и своему равнодушию и к деньгам, и к поведению Соболева. – Элен, мне совершенно безразлично самодурство этого человека. Но тебе в семнадцать лет надо думать не о том, как извести деньги.

– Меня. Поучать. Не надо. – Темные глаза дочери Соболева сделались совсем черны. Она упрямо прикусила губу, вырвала руку и отступила на шаг. – Я не ребенок. Между прочим, я тебя люблю! И я промотаю этот миллион, слово!

– Боже мой, да ты его копия, – поразился Шарль. – Элен, у тебя типичный соболевский характер, я заметил это еще в поезде, пока вы отдыхали у нас. Это интересно, даже мило, в чем-то и притягательно… но опасно. Для тебя. Нельзя ведь собой не управлять.

– Не делай вид, что не слышал сказанного. – Девушка уже плакала, уши горели, но глядела она упрямо, в упор и не пыталась вытирать слезы. – Шарль! Ты обещал мне во всем помогать. И исполнять капризы. Ты же сам сказал!

– Я обязан жизнью сударыне Элен. – Джинн улыбнулся и склонился, целуя руку и добавляя в голос самую малую толику очарования. – Я помню. Мне очень важно знать, что кому-то я дорог такой, какой я есть. Но в семнадцать лет, Элен, следует не ругаться с отцом и убегать из дома. Надо хотя бы перенимать столичные манеры и учить франконский язык, родной для меня. Еще следует учить историю Франконии, и моду, и традиции, и кое-что из основ виноделия и правил дегустации.