— Неужели? Откуда ты знаешь? — заинтересовался Хал.

— Раз говорю, значит — знаю. Все знают.

— Вид у него не слишком умный, — сказал Хал, который создал себе в свое время представление о сыщиках по образцу Шерлока Холмса.

— Тут ума не требуется. Пойдет к мастеру и скажет: «Этот Джо слишком много болтает языком. Говорит, что в лавке его грабят». Любой болван это сумеет, разве нет?

— Конечно, — согласился Хал. — А Компания платит ему за это?

— Мастер платит. Когда поставит выпивку, а когда бросит два четвертака. А потом идет к тебе: «Эй, ты, слишком много языком болтаешь! Убирайся отсюда к черту!» Ясно?

Хал подтвердил, что ему ясно.

— Вот ты идешь дальше. Приходишь на другую шахту. Начальник спрашивает: «Где работал?» Ты говоришь: «В Северной Долине». Он спрашивает: «Как твоя фамилия?» А ты ему: «Джо Смит». Он говорит: «Подожди». Идет, читает список, потом выходит и говорит: «Работы нет». Ты спрашиваешь: «Почему нет?» А он тебе: «Ты слишком много языком болтаешь. Убирайся к черту отсюда!» Ясно?

— Так что ж это у них — черный список?

— Ну да! Они все про тебя узнают. Может, по телефону или как-нибудь еще. Если ты плохое что сделал, ну там заговорил о профсоюзе, — Мадвик снизил голос до шепота, когда произнес слово «профсоюз», — тогда они рассылают твою фотографию повсюду и тебя уже нигде во всем штате не возьмут на работу. Понравится тебе такая жизнь, а?

Вскоре Халу представился случай понаблюдать систему шпионажа в действии, и ему стало еще понятнее, какая сила держит в повиновении эту безмолвную и терпеливую армию труда. Как-то в воскресенье утром он шел по улице со своим новым приятелем — коногоном Тимом Рафферти, добродушным грязнолицым парнем с мечтательными голубыми глазами. Подошли к дому Тима, и тот пригласил Хала зайти познакомиться с его семьей. Отец Тима, сутулый, изнуренный работой, но все еще сильный человек, был потомком многих поколений шахтеров. Все называли его: «Старик Рафферти», хотя ему еще не исполнилось пятидесяти. Девятилетним ребенком он уже работал на шахте. Рафферти показал Халу выцветший альбом в кожаном переплете с фотографиями своих предков, живших у него на родине — в Англии; это были мужчины со строгими морщинистыми лицами, чопорно и прямо сидевшие перед фотоаппаратом, чтобы навеки запечатлеть свой облик для будущих поколений.

Мать семейства была костлявой, седой женщиной, совсем без зубов, но с молодой душой. Халу она понравилась, потому что в ее доме царила чистота. Хал сидел на крыльце, окруженный целой стаей маленьких, умытых по случаю воскресенья, Рафферти, которые слушали, раскрыв рот, его рассказы о приключениях, вычитанных им у Кларка Расселя и капитана Майн-Рида. В награду гостя пригласили обедать, положив для него чистый прибор и поставив чистую тарелку с горячим, дымящимся картофелем и двумя кусочками солонины. Это было так вкусно, что Хал тут же осведомился, нельзя ли ему бросить пансион Компании и перейти на питание к ним.

Миссис Рафферти широко раскрыла глаза.

— Вот еще! — воскликнула она. — Разве вас отпустят?

— А почему нет? — удивился Хал.

— Потому что это будет дурным примером для остальных!

— Значит, вы считаете, что я обязан жить и столоваться у Ремницкого?

— Нет, но здесь шесть пансионов, принадлежащих Компании.

— А что они со мной сделают, если я перееду к вам?

— Сначала намекнут, а под конец вам придется убраться отсюда. А может, и нам вслед за вами.

— Но ведь в Бедняцкой слободе многие держат квартирантов!

— То иностранцы! Они не в счет — живут, как придется. Но вы-то с самого начала поселились у Ремницкого, я, если вас кто оттуда переманит, тому не поздоровится.

— Понимаю, — рассмеялся Хал. — Здесь от многого может не поздоровиться!

— Ого! Еще как! Ведь выгнали Ника Эммонса за то, что его жена покупала молоко внизу, в долине. У Эммонса был больной ребенок, а разве это молоко, что продается в здешней лавке? Одна вода! Небось подмешивают мел, на дне прямо виден какой-то белый осадок.

— Значит, вы тоже обязаны покупать все в этой лавке?

— Вы, кажется, говорили, что работали уже на шахтах? — вмешался старик Рэфферти, до сих пор молчаливо слушавший их разговор.

— Да, работал, — сказал Хал. — Но там все же было получше.

— Ну да! — воскликнула миссис Рэфферти. — Интересно, где в этой стране вы нашли такое местечко! Мы вот со стариком столько лет уже ищем, и все впустую!

До сих пор разговор шел свободно, но тут вдруг нависла какая-то тень — не страха ли? Хал заметил, что старик Рэфферти хмуро поглядывает на жену и делает ей какие-то знаки. В конце концов что они знают об этом красивом молодом пришельце, который так бойко болтает и успел поездить по свету?

— Мы, собственно, не жалуемся, — сказал старик, а жена поспешила добавить:

— Если начнут пускать сюда всяких торговцев, нам от них покоя не будет. Мы убедились, что с нами здесь обращаются не хуже, чем в других местах.

— Рабочему люду нигде не сладко, — заключил старик, и когда их сын Тим попробовал высказать свое мнение по этому вопросу, родные зашикали на него с таким явным беспокойством, что жалость кольнула сердце Хала, и он поспешил переменить тему разговора.