Шрифт:
– Для чего я думаю?
– Не хитри.
– Я-то не хитрю. Но вот ты, я вижу, стал настоящим оратором.
– Да, мне доставляет удовольствие слышать свой голос. Тот, которым наградили меня медики. Приятный тембр, правда?
– Исключительно.
– Но давай уж договорим до конца. Ты не ответил мне: для чего же, по-твоему, само завоевание космоса?
– Ну, ясно же: для расселения, для распространения...
– Так отвечают в школе. Но не кажется ли тебе, Волгин, что завоевание космоса, в первую очередь, нужно для того, чтобы человек все больше очеловечивался? Чтобы, в непрерывной борьбе с самим собой, в первую очередь, поднимался все выше? Ведь, когда мы думаем, что боремся с природой, мы в первую очередь все равно боремся с собой - за себя: со своей ленью н, трусостью, нерешительностью и отсутствием организованности, и неумелостью, и отсуствием подлинного коллективизма, и еще многим... Преодоление всего этого достается нам нелегко; но, преодолевая каждый из этих недостатков, мы приобретаем новые, неисчезающие моральные ценности, мы становимся выше самих же себя - вчерашних. А что приобретет человек в результате того, что минуту или час полежит под твоим аппаратом? Ты хочешь отнять у него память предков, так? Браво, Волгин, великий ученый! А потом тебе покажется, что надо отнять и его личную память - если она вдруг в чем-то начнет мешать.
Волгин закашлялся.
– А потом придет чья очередь? Совести? Любви? Нет, куда Корну с его рамаками до тебя, Волгин! Он хоть, не мудрствуя лукаво, преподнес нам кристаллический мозг, а ты куда хитрее...
Волгин молчал, опустив голову; в мозгу не было ни одной мысли, только обида и боль. Через несколько секунд он поднял глаза.
– Да... С тобой - воображаемым я беседовал не так...
– Боюсь, ты чересчур идеализировал меня - мертвого, засмеялся Маркус, и в смехе его проскользнуло что-то от прежней, каркающей манеры.
– Ничего не поделаешь, тут я подвел тебя.
– Ничего, - сказал Волгин.
– В конце концов, это всего лишь твое личное мнение. Ты не можешь запретить мне работать, не в силах зачеркнуть труд десятилетия.Говори, говори! Но через несколько часов сюда придет человек...
– Говори уж прямо: придет Лена... Но она не придет.
Волгин сжал кулаки.
– Ты и здесь?...
– К тебе я пришел от нее. Она не придет, Волгин, и не придет никто. Против твоего эксперимента не только я: против Дальняя разведка, и ты знаешь, что в этом случае ее мнение будет решающим.
– Быстро ты успеваешь...
– хрипло выдохнул Волгин.
– Нет, тебе кажется... Правда, из-за этого мне пришлось прибыть на Землю раньше, чем было предусмотрено, и даже поторопить рамакистов с их испытанием. Но я торопился именно из-за тебя: мы все узнали своевременно, пространство - великолепный проводник новостей. И я хотел сказать тебе об этом еще утром.
– Ну ладно, - сказал Волгин.
– У тебя все?
– Да, как будто.
– Тогда уходи. Не хочу тебя видеть.
– Невежливо. Но я-то хочу видеть тебя. Хочу посидеть, вспомнить многое, может быть, ты даже угостишь меня чем-нибудь, - мне позволено в пределах одной рюмки. Я бы, например, вспомнил жизнь на Протее, с его взрывчатой атмосферой.
Как ни было Волгину тяжело, он улыбнулся.
– Мы были беспомощны, как щенята.
– Правда? А около звезды Толипа...
– С ее пульсирующим тяготением? И тогда мы еще немногого стоили. И на Афродите тоже. А планета была прекрасна...
– Вот видишь, и ты начал вспоминать. Но все же мы кем-то стали, правда? Стали лучше и умнее, чем тогда. Это далось нам нелегко. Но ведь, если бы далось легче, мы быстрее потеряли бы все приобретенное. Ты согласен?
– Тебе бы женщин уговаривать...
– Увы, ты помнишь, как я стеснителен. Так ты дашь рюмку?
– А институт? Столько людей, такие замыслы, все на ходу, в высшей точке подъема - и вдруг кувырком вниз...
– Я и не говорю, что тебе и всем вам будет легко перенести это. Но ты умен, ты найдешь выход, найдешь новое направление.
– Итак, я для тебя оказался врагом номер один. И ты прикончил меня, а рамаки завтра пройдут испытание, и ты, именно ты, увезешь их в космос и там выпустишь...
– Ну, поживем, увидим. Что это? Ого, ты стал гурманом... Хватит. А что касается рамаков, то, поскольку завтра ты свободен, пойдем на испытание вместе. Какникак, ты тоже - из Дальней разведки. Пойдем, поглядим... Твое здоровье, корифей.
14.
– Я бы хотел узнать, - вежливо произнес Корн, - есть ли у вас претензии к первой части испытаний.
– Нет, - сказал Маркус.
– С постройкой станции ваши подопечные справились очень хорошо. И значительно быстрее, чем мы. Воспроизводство также прошло нормально.
Он еще раз обошел прозрачный купол станции, внимательно разглядывая его. Корн и его инженеры тянулись за Маркусом, как королевская свита. Волгин остался на месте; ему было и смешно, и грустно.
– Образцы материала посланы на анализы?
– спросил Маркус, оборачиваясь.
– Разумеется, - сказал Корн.
– Ответ мы получим приблизительно через час.
– Тогда не будем ждать результатов. Пусть начинают вторую часть. Как она у вас называется?..
– Он зашелестел бумагой.
– Рамаки в самостоятельной, не связанной с людьми деятельности, - подсказал Корн.
– Вот именно... Да, станция хороша, в такой можно отсиживаться бесконечно. Кое-что мне, правда, неясно, назначение этого кольцевого барьера внутри...
– Мне тоже, - сознался Корн.
– Но, я думаю, мы попросим объяснить того рамака, который будет руководить второй частью испытаний. Ведь, так или иначе, без объяснений мы не обойдемся: нам и самим неизвестно, как представляют себе рамаки свою будущую деятельность.