Должно быть, Хана видит по моему лицу, что я чувствую.

— Мне жаль, Лина, — теперь уже шепотом говорит она, — ты знаешь, если бы я могла, то помогла бы.

— Да уж, помочь ты не можешь.

Я сразу сожалею, что сказала это. Хана выглядит ужасно, так же ужасно, как я себя чувствую. Глаза у нее припухли, нос красный, как будто она недавно плакала. И она явно примчалась сюда, как только узнала, что со мной случилось. На ней растянутая майка, в которой она обычно спит, плиссированная юбка и кроссовки. Понятно, она надела первое, что попалось под руку.

— Прости, — говорю я, — не хотела тебя обидеть.

— Все нормально.

Хана встает и начинает ходить взад-вперед по комнате, она всегда так делает, когда пытается что-то придумать. На секунду, на долю секунды я почти сожалею о том, что встретила Алекса. Если бы можно было отмотать лето к началу, когда все в моей жизни было просто и ясно, или даже еще дальше к прошедшей осени, когда мы с Ханой совершали свои обычные пробежки к Губернатору и готовились к экзамену по математике, а дни по принципу домино приближались к моей процедуре.

Губернатор. Там меня в первый раз увидел Алекс, там он оставил мне записку.

И тут меня осеняет.

— А как там Аллисон Давни? — как можно непринужденнее интересуюсь я. — Она не хочет зайти попрощаться?

Хана резко поворачивается в мою сторону. Имя Аллисон мы использовали, когда надо было упомянуть Алекса в телефонном разговоре или в электронной почте. Хана хмурится.

— Я не смогла с ней связаться, — осторожно говорит она.

А глазами как бы добавляет: «Я же тебе все объяснила». Я взглядом прошу Хану довериться мне.

— Было бы приятно повидаться с ней до процедуры. — Я надеюсь, тетя подслушивает и воспримет это как знак моего смирения с тем, что процедуру перенесли. — Потом все будет уже иначе.

Хана пожимает плечами и разводит руки в стороны: «Что я могу тут сделать?»

Я вздыхаю и вроде как меняю тему разговора, хотя сама иду к намеченной цели.

— Ты помнишь уроки мистера Райдера? В пятом классе. Как мы все время обменивались записками?

— Да-а.

Хана все еще ничего не может понять; похоже, она начинает волноваться, что после удара по голове я стала плохо соображать.

Я снова вздыхаю, как будто на меня нахлынули воспоминания обо всем хорошем, что связывало нас с Ханой.

— Помнишь, как он поймал нас и рассадил в разные концы класса? Каждый раз, когда мы хотели что-то сказать друг другу, мы шли к пустому цветочному горшку, «поточить» карандаш, а сами оставляли там записки. — Я заставляю себя рассмеяться. — Как-то я точила карандаш целых семнадцать раз. А мистер Райдер так ничего и не заподозрил.

В глазах Ханы загорается огонек, она настораживается, как олень, который прислушивается, не идет ли по его следу хищник.

— Да, помню, — она ухмыляется, — бедный недогадливый мистер Райдер.

Хана говорит это беспечно, но сама при этом садится на край кровати Грейс, упирается локтями в колени и пристально смотрит мне в глаза. Теперь я уверена, что она поняла, о чем я пытаюсь ей сказать, когда болтаю об Аллисон Давни и мистере Райдере. Она должна передать записку Алексу.

Я снова меняю тему.

— А помнишь нашу первую длинную пробежку? У меня после нее чуть ноги не отнялись. А когда мы первый раз бежали от Уэст-Энда до Губернатора? Я еще тогда подпрыгнула и хлопнула его по руке, как будто поздоровалась.

Хана прищуривается.

— Мы годами над ним издевались, — говорит она, и я вижу, что она еще не совсем поняла, о чем я.

Я стараюсь изо всех сил, чтобы не выдать голосом моего волнения.

— Знаешь, мне кто-то сказал, что когда-то он нес что-то в руке. Я имею в виду Губернатора. Факел или свиток какой-нибудь. А теперь у него просто в кулаке дырка.

Вот оно — я это сказала. Хана делает глубокий вдох, она поняла, но я для пущей уверенности добавляю:

— Сделай мне одолжение. Пробегись за меня до Губернатора. В последний раз.

— К чему этот драматизм, Лина? Исцеление подействует на твой мозг, а не на ноги. После процедуры ты бегать не разучишься.

Хана говорит насмешливо, так и должно быть, но теперь она улыбается и кивает мне.

«Я все сделаю. Оставлю записку».

— Да, но все будет уже по-другому, — ноющим голосом говорю я.

В дверях мелькает лицо тети, выглядит она довольной, наверное, решила, что я смирилась с мыслью о завтрашней процедуре.

— А вдруг во время операции что-нибудь пойдет не так?