К счастью, Алекс смеется.

— Я только хотел сказать, что в прошлый раз зря тебя прождал. Присядем?

— Конечно, — соглашаюсь я с облегчением.

Когда мы садимся на песок, я чувствую себя увереннее, так у меня меньше шансов сделать какую-нибудь глупость. Я подтягиваю ноги к груди и упираюсь подбородком в колени. Алекс оставил между нами дистанцию в два или даже три фута.

Некоторое время мы сидим молча. Поначалу я лихорадочно пытаюсь придумать тему для разговора. Каждая минута молчания кажется вечностью, Алекс, наверное, думает, что я разучилась говорить. Но потом он подхватывает из песка ракушку и бросает ее в океан, и я понимаю, что он вполне комфортно себя чувствует. И тогда я тоже расслабляюсь. Я даже рада, что не надо ничего говорить.

Порой мне кажется, что если тихо сидеть и просто наблюдать за происходящим вокруг, то, я готова поклясться, время на мгновение останавливается и вся вселенная тоже замирает. Всего на секунду. И если найти способ жить внутри этой секунды, будешь жить вечно.

— Отлив начался, — говорит Алекс.

Он подбирает еще одну ракушку и зашвыривает ее в океан, ракушка описывает высокую дугу и попадает в волнолом.

— Я знаю.

Океан оставляет после себя разбухшие водоросли, веточки, цепких раков-отшельников и острый запах соли и рыбы. Чайка расхаживает по берегу и на каждом шагу что-то клюет, она как будто прокладывает себе дорогу клювом.

— Мама приводила меня сюда, когда я была маленькая. Во время отлива мы уходили от берега, насколько это было возможно. На песке попадалось столько всего интересного — мечехвосты, огромные моллюски, морские анемоны… Они оставались, когда уходила вода. И здесь мама научила меня плавать. — Я говорю без умолку, сама не знаю, почему вдруг у меня появилась потребность рассказывать все это. — Моя сестра оставалась на берегу и строила замки из песка, а мы потом воображали, будто это настоящие города, как будто мы переплыли океан и добрались до другого, неисцеленного мира. Только в наших играх эти города вовсе не были заражены или разрушены, они были прекрасными и мирными, из стекла и света и все такое прочее…

Алекс молчит и рисует что-то пальцем на песке, но я вижу, что он меня слушает.

— Я помню, как мама качала меня на бедре в воде. А потом как-то раз она взяла и отпустила меня. Ну, не просто в воду бросила, у меня на руках были такие специальные надувные нарукавники. Но я все равно страшно перепугалась и вопила как резаная. Я тогда была совсем маленькая, но, честное слово, я хорошо помню этот момент. Я так обрадовалась, когда мама снова взяла меня на руки, но… еще мне стало жалко чего-то. Как будто у меня отобрали шанс сделать какое-то великое открытие. Понимаешь?

Алекс наклоняет голову набок и смотрит на меня.

— И что было потом? Ты больше сюда не приходила? Твоей маме разонравился океан?

Я отворачиваюсь и смотрю на горизонт. В заливе сегодня относительно спокойно. Низкие, плоские волны, синие и фиолетовые, с тихим шипением уходят от берега. Ничто ничему не угрожает.

— Она умерла.

Удивительно, как трудно произнести эти слова вслух. Алекс молчит, и я торопливо добавляю:

— Мама покончила с собой, когда мне было шесть лет.

— Мне очень жаль, — говорит Алекс так тихо, что я едва его слышу.

— Папа умер, когда мне было восемь месяцев. Я совсем его не помню. Я думаю… я думаю, это ее сломало, понимаешь? Я имею в виду мою маму. Она не была исцеленной. На нее это не подействовало. Не знаю почему. Три раза, три раза она проходила через процедуру, но ее это не исправило…

Я замолкаю и делаю глубокий вдох через сжатые зубы. Мне страшно взглянуть на Алекса — он сидит тихо и неподвижно, как статуя, как вырезанный из тени силуэт. И все равно я не могу остановиться. Странно, я ведь никому раньше не рассказывала историю моей мамы. Мне и не надо было этого делать. Все, кто меня окружал в школе, все соседи и друзья тети Кэрол и так знали о моей семье, знали о нашем позоре. Поэтому я постоянно ловлю на себе жалостливые взгляды, и часто, когда вхожу в какую-нибудь комнату, все разговоры сразу обрываются, и я вижу испуганные лица. Даже Хана была в курсе, еще до того, как нас во втором классе посадили за одну парту. Я знаю это наверняка, потому что помню, как она наткнулась на меня в школьном туалете. Я плакала и затыкала себе рот бумажным полотенцем, чтобы меня никто не услышал. Хана ударом ноги захлопнула за собой дверь, стояла и внимательно на меня смотрела. «Это из-за твоей мамы?» — вот первые слова, которые я от нее услышала.

— Я не знала, что с мамой что-то не так. Не знала, что она больна. Я была маленькой девочкой, понимаешь?

Я не отрываю глаз от горизонта, от этой непрерывающейся линии, прямой, как натянутый канат. Вода уходит от нас, и, как когда-то в детстве, я воображаю, что она уже больше никогда не вернется, что океан исчезнет навсегда за краем земли, как губы в оскале обнажают зубы, и останется только твердое холодное дно.

— Если бы я знала, может быть, я бы смогла…

В последнюю секунду голос мне изменяет, я не в силах закончить предложение.

«Может быть, я бы смогла остановить это».

Этого я никогда прежде не говорила, даже не позволяла себе думать такое. Но эта мысль всегда была в моем мозгу, как отвесная скала, которую не пробить и не обойти: я могла остановить это, я должна была остановить это…

Мы сидим и молчим. Пока я рассказывала свою историю, мамаша собрала вещи и увела ребенка домой, мы с Алексом остались на берегу одни. Теперь, когда слова иссякли, я поражаюсь, как много рассказала о себе практически незнакомому человеку, к тому же парню. Мне вдруг становится жутко неловко. Я судорожно пытаюсь придумать, что бы еще такое сказать, что-нибудь безобидное, об отливе или погоде, но, как обычно, мозг, когда он больше всего мне нужен, отказывается включаться в работу. Я боюсь даже взглянуть на Алекса, а когда набираюсь мужества, вижу, что он не отрываясь смотрит на океан. Лицо у него абсолютно непроницаемое, только маленький мускул подергивается на скуле. Ну вот и все, этого я и боялась — теперь он будет стыдиться, что знаком со мной, история моей семьи вызывает у него отвращение, и я с этой заразой в крови теперь тоже ему противна. Он сейчас встанет и скажет, что лучше нам больше не встречаться. Это странно, я ведь даже не знаю Алекса, и между нами непреодолимая пропасть, но меня расстраивает мысль о том, что мы больше не увидимся.