И тогда я принимаю решение.

— Я хочу пойти туда.

Алекс убирает руку от лица.

— Правда?

Я киваю, мне страшно снова произнести вслух эти слова. Я боюсь, что если открою рот, то откажусь от них.

Алекс медленно садится. Я ожидала, что он обрадуется, но Алекс только кусает губу, хмурится и не смотрит на меня.

— Если мы туда пойдем, то мы нарушим комендантский час.

— Если мы туда пойдем, мы нарушим кучу правил.

После того как я это говорю, Алекс поворачивается ко мне, по его лицу видно, что он принимает трудное решение.

— Послушай, Ли-ина. — Алекс смотрит вниз на горку сгоревших спичек и начинает аккуратно выкладывать их в один ряд. — Может, это все-таки не очень хорошая идея? Если нас поймают… я хочу сказать, если тебя поймают… — Он делает глубокий вдох и продолжает: — Если с тобой что-нибудь случится, я никогда себе этого не прощу.

— Я тебе доверяю, — говорю я, и это правда на сто пятьдесят процентов.

Но Алекс продолжает смотреть вниз на спички.

— Да, но… за переход границы наказание… — Он делает еще один глубокий вдох. — Наказание за переход границы…

Алекс не может произнести вслух: «смерть».

— Эй! — Я тихонько толкаю его локтем в бок.

Это так трогательно, когда кто-то настолько за тебя волнуется, но еще поразительнее то, что в ответ ты готов сделать все, что угодно, даже умереть ради этого человека.

— Я знаю правила. Я живу здесь дольше, чем ты.

И тогда Алекс улыбается и тоже подталкивает меня локтем.

— Это вряд ли.

— Я здесь родилась и выросла. А ты — трансплантат.

Я снова толкаю его локтем, на этот раз сильнее, Алекс смеется и пытается перехватить мою руку. Я со смехом увертываюсь, а он протягивает руку и пытается пощекотать мой живот.

— Неотесанная деревенщина! — хихикаю я.

Алекс укладывает меня на лопатки и смеется.

— Городская штучка.

Он склоняется надо мной и целует. Я плыву, растворяюсь, мир исчезает…

Мы договариваемся встретиться завтра вечером, это среда, а так как до субботы я не работаю, будет довольно легко получить согласие тети на ночевку у Ханы. Алекс в общих чертах обрисовывает мне план перехода границы. Перейти границу возможно, но трудно найти человека, который решится на это. Я думаю, всё потому, что смертная казнь вещь малопривлекательная.

Я не понимаю, как мы сможем преодолеть проволочное ограждение, оно ведь под током. Но Алекс объясняет, что только отдельные участки под напряжением. Граница растянулась на много миль, и пускать ток по всему ограждению слишком дорого, так что на самом деле только отдельные участки находятся в «рабочем» состоянии, остальные не опаснее, чем ограда детской площадки в Диринг-Оак-парке. Но поскольку все верят, что в проволочной ограде достаточно киловатт, чтобы поджарить человека, как яйцо на сковородке, можно считать, что граница на замке.

— Все это — фикция, все — зеркала и дым.

Алекс делает неопределенный жест рукой. Наверное, он имеет в виду Портленд, законы, может, вообще все Штаты. Когда он становится серьезным, у него между бровями возникает морщинка, такая маленькая запятая, и это так трогательно, что мне даже не передать. Я стараюсь не отвлекаться.

— И все же я не понимаю, откуда ты все это знаешь, — говорю я. — То есть как вы узнаете, где есть ток, а где нет? Заставляете людей бросаться на ограду, чтобы посмотреть, поджарятся они или нет?

Алекс едва заметно улыбается.

— Секрет фирмы. Но могу сказать тебе, что мы проводим эксперименты, основанные на наблюдениях. С привлечением диких животных, — Алекс приподнимает брови и спрашивает: — Ты никогда не пробовала жареного бобра?

— Фу!

— Или жареного скунса?

— Ты хочешь, чтобы меня стошнило прямо здесь?

«Нас гораздо больше, чем ты думаешь». Это еще одна фраза, которую любит повторять Алекс. Сочувствующие везде, исцеленные и неисцеленные, они есть в рядах регуляторов, в полиции, среди правительственных служащих и ученых. Алекс говорит, что, пользуясь этим, они и проходят мимо постов. Одной из самых активных сочувствующих Портленда достался в мужья пограничник, который охраняет северную часть моста Тьюки в ночную смену. Мост — это место, где мы пересечем границу. Эта женщина и Алекс придумали условный знак. Когда Алексу надо перейти границу, он оставляет в почтовом ящике этой женщины определенный флаерс, фотокопию дурацкой рекламы какой-нибудь кулинарии или химчистки. В данном случае приглашение на бесплатную проверку зрения у доктора Свайлда. На мой взгляд, это слишком уж очевидно, но Алекс говорит, что сочувствующие и участники Сопротивления живут в постоянном напряжении, поэтому им надо иногда расслабляться — например, вот так пошутить. И когда эта женщина находит флаерс Алекса, она подсыпает своему мужу в термос с кофе приличную дозу валиума.

— Бедняга, — с улыбкой говорит Алекс, — сколько кофе ни выпьет, все равно засыпает на посту.

Я вижу, сколько значит для него Сопротивление, как он гордится тем, что в Портленде есть такие люди и они не сидят без дела. Я пытаюсь улыбнуться, но щеки словно онемели. У меня никак не укладывается в голове, что все, чему меня учили, — неправда, мне трудно воспринимать сочувствующих и участников Сопротивления как друзей, а не как врагов.

Но после перехода границы я стану одной из них, тут нет никаких сомнений. И в то же время я уже не могу отступить, я хочу пойти туда. Если быть до конца честной, я давно стала сочувствующей, еще когда Алекс спросил, встречусь ли я с ним в Глухой бухте, и я согласилась. У меня остались только смутные воспоминания о том, какой я была тогда — семнадцатилетняя девушка, которая всегда делает то, что ей говорят, никогда не обманывает и с нетерпением, а не с ужасом считает дни до процедуры. Та девушка боялась всего и всех. Та девушка боялась себя.