— Смотришь? — раздался рядом знакомый противный голос.

Тут как тут бес- «хранитель».

— Что там? — спросил папа.

— Там люди, такие же, как ты.

— А как туда попасть?

— Прыгай.

Папа отшатнулся:

— Да что ты?!

— Ты же бессмертен.

— Нет! — По всему телу папы прошелся холод от одной мысли о таком падении. «Умру от разрыва сердца, и никакие бесы не помогут».

И вдруг копыто «хранителя» поддело папу сзади, и папа понял, что он летит вниз. Злорадный хохот понесся ему вслед. Поток воздуха кляпом заткнул его открытый рот, заткнул вырвавшийся крик ужаса. Папе показалось, что его сердце разрывалось двадцать раз, сила страха, рвавшего его нервы, давно превзошла их прочность. Но он был жив и летел навстречу страшной земле. «На куски разнесет!» И вдруг он увидел, что падает на огромные шесты, воткнутые в землю. Все чувства на земле, которые выражают страдания человеческие, все-все-все до единого охватили папину душу, которую он продал бесу! Еще миг — и будет удар. Шесты! Острия! Острия! Он рухнул прямо на заостренный шест, был отброшен вверх и шлепнулся наземь. Боль от острия была выше того, что может вынести человек. Папа даже завыл.

— С приземлением, — произнес мрачный человеческий голос.

Папа обернулся. Перед ним стоял человек в шинели до пят, островерхой шапке и с винтовкой.

— Зачем здесь шесты?

— Я воткнул,— сказал человек с винтовкой. — Надоели прыгуны-самоубийцы.

— Я не самоубийца! Меня мой бес спихнул.

— Мне все равно. Уходи отсюда.

— Почему это ты гонишь? А почему ты с винтовкой?

— А мы неразлучные с ней были там, неразлучны и здесь, — человек мрачно ухмыльнулся.

— Где там?

— На земле, когда живой был.

— Как это, «когда живой был»?

— Так мы же здесь все мертвые.

— Как?! Я живой!

Человек ухмыльнулся еще мрачней:

— Здесь все мертвые.

— И что же теперь будет?.. — Папа со страхом и надеждой посмотрел на человека.

— Назад пути нет. Мы здесь навечно. Уходи отсюда. А то привяжу и костер под тобой разожгу лет на сто, а там посмотрим. — Все так же страшно ухмыляясь, человек с винтовкой поднял ее, щелкнул затвором, прицелился и выстрелил в оторопевшего несчастного папу. Папу стукнуло по голове, и теперь он познал новую, особую боль, когда раскалывается на куски череп. Череп остался цел, но боль была адская, и папа, что называется, остервенел. Он схватил булыжник, самый большой, какой мог поднять (много их здесь валялось), и что было мочи швырнул в голову ухмылялы. Тот скрипнул зубами, издал воинственный вопль и, весь перекосившись от злобы и досады, кинулся с винтовкой наперевес на папу. Недолго сопротивлялся папа, выдохся и был вдоль и поперек исколот штыком и истоптан сапогами. Но, когда он увидел в руках своего мучителя веревку, силы снова вернулись к нему. И откуда только взялись? Видно, одна лишь мысль о столетнем поджаривании на костре способна чудо сотворить. Папа вскочил и, отбив атаку штыка и увернувшись от петли, ринулся напролом через репейник. И бежал он быстрее, чем когда за Поныревым гнался. Но потом свалился и закрыл глаза. Воздуха в легких не было, дышать было нечем, да еще и страх не оставлял: а вдруг тот, с винтовкой, догонит? Сил уже не было совершенно, ничто не могло поднять папу. Сплющенный камнем, проткнутый кольями, застреленный и заколотый, папа лежал живой и невредимый и уже равнодушно думал: что-то еще впереди?

— Привыкаешь? — Он снова увидел рядом своего «хранителя». — Вставай, пойдем, покажу тебе все, облегчу участь немного.

— Не могу.

Бес когтем поднял папу и поставил на ноги. Ноги подкашивались, его шатало.

— Сковородок, на которых наш брат поджаривает вашего брата, здесь нет. Это все сказки. Гр-ы-ы! Здесь только ваш брат друг друга иногда поджаривает, ох-гро-хо-хо... Пошли!

Папа вздохнул, и ему в нос ударило запахом тухлых яиц.

— Не зажимай нос. Этот аромат здесь вечный, не спрячешься! Ох-хо-хо-хо!.. Взгляни наверх, брось камень.

Папа бросил. Камень пролетел метров пять всего, стукнулся со звоном обо что-то и упал.

— Потолок, — сказал бес.

— Как потолок?! А разве не небо?

— Неба здесь нет, небо там, — бес простер руку вправо, скала исчезла, и папа увидел далеко-далеко реку, а за рекой какой-то купол из света... «Эх, дурак», — сказал голос внутри. Бес махнул рукой, и видение исчезло. — А вон, видишь, сараи из досок, а вокруг люди? Это возвращенцы.

— Как возвращенцы?

— А так. Возвратиться желают, — на беса напал смех. — И они, — продолжил он, отсмеявшись, — потолок долбят, куски изучают, люк хотят продолбить и обратно в жизнь удрать.

— Так мы все здесь, правда, мертвые?

— Самые что ни на есть, натурально мертвые.

— Обманщик, злодей... — не успел договорить папа всего: страшной силы удары плети обрушились вдруг на него. Такой силы, что удары штыка булавочными уколами показались. Папа сжался на земле в комочек и закрыл голову руками.

— Проси прощения!

— Нет! — вскричал папа, губы его упирались в землю, руки все уже были исполосованы... ужасно, в общем.

— Гляди, — заржал бес, — я ведь могу так тоже сто лет, а то и больше. Я не устаю! Ох-хо-хо-гки...

— Прости! — выкрикнул папа в отчаянии.

Снова он был поднят когтем за шиворот, и как ни в чем не бывало бес продолжал путь и рассказ.

— А как же они вырваться могут, если мертвые? — спросил папа, с ненавистью глянув на страшную морду.

— А никак. Да ведь им не вдолбишь. Ученые! Ох-гри-хы... Вон тот, глава их, шестьсот лет уже этим занят. И пусть! У нас свобода, никому ничего не возбраняется. Однажды Чингисхан весь ад поработил, почти под всеми костры поразложил, пока его свои же кунаки самого не повесили. Кутерьма была. А Чингисхан до сих пор висит. Никто не снимает. Вон он.

— Настоящий?! — вырвалось у папы.

— Самый что ни на есть.

Виселицы, костры с орущими виднелись тут и там. Около виселиц часто толпились люди и еще камнями побивали висящих. Висящий на столбе — лица его было никак не разглядеть — отчаянно орал временами что-то и дрыгал ногами.

— Если хочешь, сними его, здесь свобода, только тогда тебя за него повесят, лет этак на триста, х-хр-гы... А то и навечно, коли сердобольного на тебя не найдется. Не любят его здесь, да и никто никого не любит, ибо у нас — право сильного.