Шрифт:
– Не ушло! Мы слово дали… я всю войну! – он, как свидетельство, достал пакет, из пакета флакон «Красной Москвы».
Лицо гончара дрогнуло, как будто он испытал внезапный приступ боли.
– Вы еще в школе учились…
– Денис Панкратович! Я помню. Я из интерната… летом… А вы приехали с семьей. Ну да, мы детьми были… Но я как глянул на Тосю… Вы же учительствовали раньше, ну, до этого, – Иван указал рукой на полки. – Разве так не бывало, чтоб с первых классов и навсегда? На всю жизнь?
– Бывало. А чаще – как мелом по доске. «Ваня плюс Маня». Прошло время, стерся мел.
– Я не мелом!
Семеренков медленно, шаркая ногами, подошел к двери и отворил обе створки. Тося стояла в проеме.
Иван глядел на девушку, застыв, флакон подрагивал в руке. Они расстались, когда ей было шестнадцать. Он и не думал, что она станет такой красивой. Тося подняла глаза, на лице отражалась полная сумятица чувств. Губы дергались. То ли она старалась что-то сказать, то ли сделать шаг навстречу, то ли отступить.
– Тося! – Голос отца звучал как просьба… а, может, как невнятный приказ.
Она, взглянув сначала на отца, потом на Ивана, отрицательно покачала головой и решила отступить. Закрыла за собой дверь.
– Вот, понимаешь, как оно, – сказал Семеренков. – Сам видел.
Лейтенант постоял, уставившись на дверь. Наконец, выпалил:
– Вот, значит, как… Скрываете что-то от меня. Понятно… Честь имею!
– Постой, Ваня! Ну что ж вы все такие нервные?
Уже у калитки Иван вспомнил про «Красную Москву». Открутил пробку. Духи не желали литься через тонкое отверстие. Он стал трясти флакончик. Брызги летели на траву, на сапоги, на брюки.
…Гончар сидел за столом, положив голову на скрещенные пальцы. Сказал глухо в сторону двери:
– Прости, дочка! Прости меня нескладного!
Услышал всхлипывание.
27
– Попеленко! – позвал Иван.
Ястребок вышел взъерошенный. В одной руке был чайник, другой он придерживал орущего младенца. Из хаты валили клубы пара. На улицу горохом высыпала полуодетая детвора.
– Клопов морим, – объяснил Попеленко.
– У тебя ребенок вниз головой.
– А… Спасибо! – Ястребок поставил чайник и взял младенца как следует.
Из хаты доносились крики. «Куды лезешь? На печь, паскудник!»
– Вы токо это хотели сообчить, товарищ лейтенант? Про ребенка?
– Подвезешь меня завтра?
– Погано встретили? – ойкнул Попеленко. – Плюньте! Подивитесь на себя! Прямо плакат про Красную Армию! На гулянке себе подберете кого…
– Отменяется. Значит, завтра?
– Товарищ лейтенант, Лебедка лошадь казенная…
– Я заплачу.
– Мне это без интересу. Може, помощь? От воинов-освободителей детям?
Младенец заорал. Попеленко отыскал в кармане кусок хлеба, обжевал и дал пососать ребенку.
– Надушились вы деколоном, товарищ лейтенант! На целое село! Все девки были б ваши, а вы уезжаете!
28
Иван собирал разложенные на кровати вещи. Рубаху, кальсоны, портянки, вафельное полотенце, щетку, ваксу, бритву, словом, то, что положено иметь офицеру в вещмешке. Девчата на улице распелись.
– И шумыть, и гуде, дрибний дощик иде,А хто ж мене, молодую, тай до дому доведе?..– Выманить хочут. От паскуды, – донесся голос бабки. – А Варя, ой голос!
Коврик у кровати рисовал сладостную картину: озеро, луну, камыши, дворец в отдалении, лебедей и парочку в обнимку на берегу.
Иван снял резинку с тугого пакета. Потертые фотографии. Фронтовые друзья. Газетный снимок: Иван и двое. Заголовок: «Герои переправы».
На фотографии совсем юной девушки – Тося, какой она была три года назад. Иван посмотрел на оборот. Почерк детский, а слова – нет. «Люблю, жду! Навсегда!» Иван хотел порвать снимок. Подумав, вернул к другим ценностям.
Серафима зажгла лампадку у божницы, зашептала:
– Матка Бозка, Заступница, шо робить, присоветуй… три годы ждала… хлопец порох, весь в деда… девки чертовы, прости, Господи…
Иван откинулся на кровать. Озеро, лебеди, сладкая парочка у камышей. Девчата все пели где-то на улице:
– А тепер я велика, треба мени чоловика,Ни старого, ни малого, козаченька молодого!Какой прекрасный мир на коврике. Глупая, наивная и сладостная мечта.