Шрифт:
Причесалась перламутровым гнутым гребнем. Быстро, умело закрутила сноп волос вокруг головы, воткнула заколки.
– Я готова, Ваня! – обернулась. – Шо ждешь: отпустить или заарестовать? Мне все одно.
Вышла из-за дверцы – лейтенанта не увидела. На столе сияла скрынька. Варя вышла на крыльцо. Сказала в темноту глухарским говорком, которого раньше Иван не слышал: старалась выглядеть городской, нетутошней.
– Спасибо, лейтенант! Чуешь воздух? Верес зацвел. Ничего не буде мне так жалко, як нашего вереса. С лесных прогалин тяне… Який запашистый! Дитем бегала на Микитову прогалину, каталась по вересу. Он пруткий, як божий матрас, держит, до земли не пускае… Такое было щастя! Ваня! – она боролась со слезой. – Любить хочется! Ой як хочется! Шоб ждать до вечера… на стол накрывать… постель расстилать… целовать в губы… дите колыхать и думать про ще одно… лучше б некрасивая была и голоса не было… як у Тоськи… може, беда стороной прошла бы, на шо я ей была бы нужная?
Иван, не шевелясь, слушал Варю у калитки, в тени вишен.
20
Кривендиха, запыхавшись, вбежала в хату. Валерик, одетый, откинулся на лежаке. Смотрел в потолок.
– Всего за сотельну, – Кривендиха рылась в миснике, погромыхивая тарелками. – Такое сотворяется: там мешки с грошами, тут распродаж… Голова кругом! А ты лежишь, теряешь час. Замлел?
– Думаю.
– От думы добра не бывает.
– Мамо, на флоте учат думать. Шоб культуру повышать.
– Э… а куда ж я гроши попрятала? – Кривендиха стала рыскать по всей хате, осматривая полки, приоткрывая все скатерочки и накидки, поднимая и ставя на место горшки с цветами, шаря рукой в запечном ущелье…
– Ой, мамо, складываете вы гроши бумажка к бумажке, а потом сунете куда попало, – сказал Валерик. – Сами говорили, Яшке два червонца скормили с картошкой. А зачем гроши в мешок с картошкой совать?
– Помолчи! – суетилась Кривендиха. – Ты на флоте на всем готовом, а тут горбатишься за кажну копеечку. Встань, под матрасом подивлюсь!
21
Председатель оторвался от плетня, дождавшись, когда лейтенант поравняется с ним. Выступил из темноты.
– Ну, шо, где цацки?
– Нету, – ответил Иван.
– И ты их не видел?
– Нет.
– Яцко говорит, драгоценности точно пойдут по статье «клад». Гончарню надо отстраивать.
– Жалко! – вздохнул Иван. – Но так получается.
– Плохо у тебя получается. Жалостливый ты до баб, хоть фронтовик. Еще не поздно, сам могу забрать. Понял? – Глумский поправил ремень карабина и решительно зашагал к хате Вари.
– Постой, Харитоныч!
– Я у плетня постоял. Характер у тебя дюже на баб слабый!
22
– Гнаток, а где он? – Варя шарила в ватнике дурня. – Тебе ключ давали?
Гнат, улыбаясь, достал из кармана звонок, подергал, позвенел.
– Да не это! Ключ где, ключ? – она покрутила пальцами, изображая поврот ключа в замке.
Гнат рассмеялся и повторил ее движение.
– Потерял? – Она протянула скрыньку Гнату. – Открой! Ты черта разломаешь! Пальцы вон – луженые!
Гнат поиграл шкатулкой, покручивая ее и мыча что-то веселое.
– Ой, Гнат! Вот! – она показала, как, поддев крышку, потянуть вверх.
Гнат замычал, закивал: понял! Взял скрыньку в огромную, черную от въевшейся грязи лапу. Его крючкообразные пальцы поддели крышку.
– Ну вот… Тяни, тяни!
Крышка со скрипом отходит, одолевая сопротивление замка, и, наконец, соскакивает с внутреннего крючка…
23
Пилотка лейтенанта и фуражка председателя вдруг улетают в сад. Глумского отбрасывает на Ивана, и оба они плюхаются на чей-то плетень, который пружинисто подается назад и, наконец, трескается.
Хата Вари наполняется ярким желтым светом. Вылетают окна, рушится часть стены, гонтовая крыша взлетает в воздух и словно растворяется, открыв дорогу пламени. Несутся вверх и во все стороны какие-то ошметки, осколки стекол, медленно оседают в искрящемся воздухе куски материи, в которых уже не узнать ни блузок, ни платьев, ни скатертей…
Выпотрошенный взрывом ивовый сундук, хлопая полусорванной крышкой, опускается медленно, как парашют. Исчезнувшие в небе обломки гонта вдруг вспыхивают на высотном ветру. Перья от перин и подушек с опозданием поднимаются в потоке горячего воздуха, выбивающемся из костра, который бушует среди трех уцелевших стен. Даже листву с ближайших вишен обил и высушил удар раскаленного воздуха.
Иван и Глумский, придя в себя, бегут к месту взрыва, но у калитки останавливаются, закрыв лица от жара и выкрикивая бессмысленные слова:
– Что случилось?
– Як це? Шо такое?
Васька, прибежав к майдану, лупит ломиком в било. Как будто с утра не переставал. Вокруг лейтенанта и Глумского падает и тлеет горящий гонт. Искрящийся пепел опускается на головы, они смахивают его. Глумский отступает, тянет за собой Ивана.
– Не погасить! И некому. В погреба залезли, решили, бомбежка.