И он стащил с себя кацавейку и положил ее на приступку; под кацавейкой на нем была овчинная прижимка и синяя рубаха.

– - Груди-то у меня тепло, только вот коленкам холодно, да ноги вот словно затекли, крепко я их оборами стянул.

– - Разуйся; на, я тебе свои валенки достану, а чуни-то на печи посушу.

– - Давай, это дело хорошее, ногу в тепло, славно.

Старик сел на коник и стал развертывать оборы. Бабушка послала меня на печку за валенками ему, а сама села на лавку и, качая головой, заахала:

– - Ведь вот дивушко-то дивное!.. Где бы кто подумал, что ты как снег на голову свалишься? Другое время сны какие-нибудь видишь, а теперь и во сне-то ничего не снилось... Ах ты, батюшки мои!..

– - Не стукнул, не брякнул, а гость подошел!
– - пошутил старик.

– - Как ты только нашел нас, али спросил кого?

– - Никого не спрашивал, а шел прямо, и все тут. По липе напротив да по коньку на избе и узнал. Новые-то избы все с захмылом, а эта на старинный лад.

– - Все она у нас та же, из которой ты пошел. Григорий вон отделился и новую выстроил, Ликсей тоже в другую хоромину переселился... а нас в старой оставил.

Бабушка всхлипнула и расплакалась.

– - Что ж, помер?..
– - спросил старик.

– - Годов восемь уж, с весны девятый пойдет.

– - Царство ему небесное! А дядя Парфен?

– - Тоже богу душу отдал.

Старик стал поминать еще какие-то имена, мне совсем неизвестные. Бабушка отвечала ему. Старик, вздохнув, проговорил:

– - Знать, моя только смерть заблудилась. Эх... хе... хе!... И он глубоко вздохнул и сразу опустился весь.

Опять наступило молчание. Немного спустя старик снова поднял голову и стал расспрашивать:

– - Сколько у тебя было детей?

Бабушка стала рассказывать, старик слушал ее, понурив голову. Вдруг бабушка спохватилась и воскликнула:

– - Что ж я тебя словами-то, угощаю, о другом-то забыла. Ты небось поесть хочешь?

– - Да, пожевать чего пожевал бы: я сегодня еще ничего не ел.

– - Садись к столу-то, я тебе сейчас соберу. Степка, умывайся и ты садись с дедушкой. Это ведь дедушка тебе, родной дядя твоему отцу.

Я умылся и сел за стол, но мне совсем не хотелось есть. Я глядел на пришедшего к нам неожиданно дедушку, слушал его слова, -- вспомнил рассказы про него про молодого, и, сам не знаю почему, в сердце мое закралось чувство небывалой грусти. Чувство это все более и более росло и так сжало мое сердечко, что я уже не видел свету. Бабушка, заметив, что я не ем, вдруг проговорила:

– - Что ж ты-то, дурашка?

Вместо того, чтобы мне приняться за еду, я вдруг горько заплакал. И бабушка и дедушка Илья очень этому удивились. Дедушка Илья проговорил:

– - Это он меня боится, глупый! Погоди, меня нечего бояться, мы с тобой такими приятелями будем, что нас водой не разольешь.

Поевши, дедушка Илья полез на печку и улегся там.

– - Вот это хорошо, -- сказал он, -- погреются мои косточки... Ох, косточки, косточки, много они видели на своем веку!..

– - Ты давно из солдат-то?
– - спросила бабушка.

– - Давно...

– - И на войне был?

– - В севастопольскую войну был, только не в Севастополе сидел, а с туркой дрался.

– - Что ж ты после солдат-то домой не пришел?

– - Не время было, должно: захотелось свет поглядеть да себя показать.

– - Много ты видел на свете?

– - Будет с меня, по степям ходил, в казатчине жил, в остроге сидел, всего тяпнул, только добра не нажил, а остался под старость яко наг, яко благ.

У дедушки пересекло в горле, и он умолк. Он молчал несколько минут, потом глубоко вздохнул, и стал кидать кое-какие слова бабушке. Он спрашивал, какие были в последнее время господа, как объявили волю, как устраивались после воли. Бабушка все ему говорила. Дедушка наконец спросил:

– - Что ж народ-то, какой жистью больше доволен: что прежде была али теперь?

– - Теперь, знамо, вольготнее, что говорить, только угодья нет. Если бы тогдашние угодья...

– - Нешто не всю землю-то отдали мужикам?

– - Где всю! Больше чем третью часть отхватили, да еще самые хорошие места. Помнишь мелкий лес, мы ведь весь его косили? А княжий-то лужок да дорожный огорок? А теперь все это господам отошло, а у нас осталась на поле глина, а по ручьям острец. Бывало, в покосы-то и сараи набьют кормом, и копен накладут, а нонча накосят -- и видеть нечего; кто купит нешто, у того побольше.

– - А за землю плату-то положили?

– - Как же, неужели задаром?

– - Это, значит, волю дали!.. Ха-ха-ха!..
– - злобно засмеялся дедушка Илья и поворотился навзничь. Он перестал задавать бабушке вопросы и умолк.