Шрифт:
Прасковья остановилась и заморгала глазами. Щеки ее покрылись бледностью и грудь волновалась.
– - Схватила я ее на руки. Милая ты моя, голубушка ты моя!
– - уже упавшим голосом и с остановками продолжала Прасковья.
– - А она вытаращила на меня глазенки, -- у ней такие большие глаза-то были. Уставилась на меня, словно спрашивает: "Что же это, мол, такое?" А там опять как закричит: "Маменька, больно..." Зажала я рукой спину ей да домой. Принесла, положила на лавку, стала глядеть...
Лицо Прасковьи покрылось краской и глаза налились слезами. Голос совсем пересекся, и она смолкла. Мельничиха и Анна жалостливо глядели на нее, а девка у шкафа загородила рот рукой и стояла, потупившись, с главами полными слез.
– - И долго она мучилась?
– - спросила Анна.
– - До самого вечера. Сперва-то кричала, металась и все твердила: "О, мамушка, больно! О-о, больно". Потом моченьки-то уж не стало, стала как плеть и только откроет временем глаза, упрется это в меня, словно я ее это убила -- и опять закроет. Все сердце она у меня этим взглядом-то выворотила...
Прасковья не удержалась и начала глухо взрыдывать. Девка вдруг сорвалась с места и бросилась из комнаты. Мельничиха поглядела ей вслед и утерла концами платка набежавшие на глаза слезы...
IV
Обедали порознь. Сначала приходил Савостьян. Мельничиха наливала ему горячих щей, клала белой, не упревшей еще каши, и он ел наскоро, усердно дуя и часто хлюпая, чтобы остудить обжигаемый "поднаряд" во рту. Он часто припадал к высокой глиняной кружке с квасом и, напившись, опять ел. От еды у него приливала кровь к щекам, и щеки, покрытые мучной пылью, казались лиловыми, а борода -- совсем седой.
Наевшись, он отваливался, вставал, тяжело крестился, натягивал одежину и делал цигарку. Закуривши, он выходил из кухни медленно, раскидывая по сторонам глазами, и шел снова в амбар.
После Савостьяна приходил Тихон Иванович. Теперь за обед садились уже всей семьей. Иногда приглашали кого-нибудь из приезжих близких знакомых и родственников.
На этот раз обедали одни. Тихон Иванович в начале обеда всегда был сосредоточен, угрюм, мало разговорчив, но по мере того, как наедался, он делался благодушнее, веселее, в нем пробуждалось желание поговорить, он прицеплялся к чему-нибудь и начинал.
Взглянувши на жену и дочь, он подметил, что они чем-то рассеяны. Тихон Иванович встревожился.
– - Что это вы такие?
Мельничиха вздохнула и, вставая из-за стола, направляясь в кухню за кашей, проговорила:
– - Так, ничего.
– - Как ничего, а я не вижу?..
– - Расстроила тут нас одна: рассказывала, как у ней девочку убили.
– - А-а, -- протянул, успокаиваясь, Тихон Иванович.
– - Я думал, что у нас случилось.
– - А это нешто случай?.. Сердце переворачивается.
– - Ну, на погосте жить, да по всяком покойнике тужить -- слез не напасешься...
– - Это не всякий; ты бы послушал...
– - А я мало слыхал... Меньше твоего?
– - За что только страдают?.. Господи!.. Неповинная душа...
– - Не наша с тобой.
Мельничиха чуть не вскрикнула, у нее зарделись щеки и загорелись глаза.
– - Вот тоже скажет!.. Неужели только своих и жалеть? Жалко всех мучеников.
– - Теперь она не мучается.
– - Не мучается, а матери-то каково?
– - У матери еще будет.
– - Удивительно, что ты за человек стал!
– - уже с негодованием воскликнула мельничиха и ударила руками по бедрам.
Тихон Иванович спокойно ел кашу. Он ел не как Савостьян, а медленно, тщательно пережевывая. Наевшись, он утер полотенцем рот и, откинувшись к стенке дивана, почесывая рукой голову, проговорил:
– - Сама себя раба бьет, коль не чисто жнет; и пенять тут не на кого.
– - Как же не на кого? Зачем они стреляли-то?
– - Они стреляют, а ты не подвертывайся. Две собаки грызутся, а третья не приставай.
– - Да если бы она это знала?
– - А не знала, так будет знать; другой раз умнее будет.
Мельничиха волновалась все больше и больше, слова мужа ее раздражали.
– - Чурбан ты, как я вижу!
– - с негодованием воскликнула она.
– - Тебя как борова -- хозяин в закром посадил, а он весь свет забыл.
Тихон Иванович внимательно поглядел на нее и промолвил:
– - Какой был, такой и остался; только больше живешь -- больше понимаешь.
– - Ничего ты не стал понимать.