Четвертная была подана и выпита. Все принимались за свое. Лица оживились еще больше, голоса возвышались, сыпались смех, шутки, делалось жарко. В зале зажгли лампы "молния". То и дело раздавался энергичный стук чайников; половые метались от стола к столу, чуть не высунув язык.

– - Машину, машину заводи!
– - требовали фабричные.

– - Нельзя: завтра праздник.

– - Под праздник-то и повеселиться!

Компаньоны Захара тоже после четвертной выпили бутылку. Гаврила вынул деньги, отсчитал рубль с мелочью и сказал:

– - Вот это можно прожить, а то домой послать. Пишут, чтобы присылал.

– - И мне пишут, -- проговорил, оскалив зубы, почесывая в затылке, Федор, -- да нешто мы не знаем, как тут-то их прожить? И тут, брат, их за настоящую цену возьмут.

– - Оно верно; только твое особое дело: у тебя жена здесь, детей нет, а у меня, брат, все дома…

– - Там они за глазами…

Михайла поминутно выскакивал из-за стола и бегал в другую залу. Там сидели тейхеровские. Один раз он вернулся, ведя за собой ту Лушку, с которой зубоскалил при выходе с фабрики. Он усадил ее рядом и потребовал отдельно полбутылки. Гаврила с Матвеем переглянулись между собой и лукаво улыбнулись. Федор сказал:

– - Вот и у нас бабой запахло…

– - А то что ж, зевать, что ль? Ну, вы-то старичье, вам простительно, а вот этот-то, -- кивнул Михаила на Захара, -- совсем монахом сидит.

– - Какое ж мы, в рожь те зарыть, старичье?
– - обиделся Федор.
– - Что ж мы из годов, что ли, выжили? Мы тоже, брат, коли захотим, себя не выдадим. Знаешь пословицу "Старый конь борозды не портит"?

– - Верно, -- сказал Гаврила.
– - Что ты очень бахвалишься, куренок!..

Михайла, глядя на них, захохотал.

– - Тоже топорщатся! Луша, нет ли у тебя подруг каких, поди позови: все равно гулять, а они попотчуют.

– - Не беспокойся, сами найдем; мы тоже в редьке скус понимаем, -- проговорил совсем захмелевший Гаврила.

Матвей только посмеивался. Наконец он потянулся к Гавриле и что-то шепнул ему. Тот радостно заржал. Оба они встали из-за стола, положили деньги за чай и, надвинув картузы, вышли из трактира. Захар тоже поднялся и стал рассчитываться.

– - Что же это я один остаюсь?
– - опять выругался Федор.
– - Нешто можно одному! Луша, милая, не подыщешь ли мне товарку?

– - Найдем!
– - уверенно сказал Михайла.
– - Лушка! Поди зови Федосью, ступай!..

– - Сейчас, -- сказала Лушка и, поднявшись из-за стола, вышла в другую залу.

Столы больше и больше пестрели: между поддевками и пиджаками появлялись и разноцветные платья. Жара в трактире увеличивалась. За столами уж не выговаривали, а выкрикивали слова. У всех были раскрасневшиеся лица, помутившиеся глаза. То здесь, то там затягивалась песня. Юркий, сутуловатый, белобрысый буфетчик выскакивал из-за стойки и просил не петь. Он говорил ласково, вежливо и доказывал, что это не его воля, а начальство велит.

Когда Захар пришел домой, на дворе было темно и тихо. У хозяев вверху и внизу горели лампадки. В спальне красильщиков тоже виднелся огонь. Захар зашел туда поглядеть, что делается. Вся спальня почти была пуста, только в самом заду сидело несколько человек. На нарах был поставлен большой сундук, на сундуке стояла лампа. Вокруг него сидело пятеро красильщиков и дулись в карты в три листа. Они так были увлечены игрой, что не обратили никакого внимания на вошедшего Захара. Захар постоял, постоял, повернулся и пошел назад. Взглянув на лошадей в конюшне, он пошел в свою спальню. Там тоже было тихо и темно. Захар чиркнул спичку и заметил в углу фигуру спавшего человека, но когда он зажег свечку, то человек, оказалось, не спал. Он зашевелился и бодрым голосом проговорил:

– - Что, не разрешил московского-то?

Захар по голосу узнал, что это был Ефим.

– - Нет, -- сказал Захар.

– - Небось те-то назюзюкались?

– - Кто как…

Ефим немного помолчал, потом проговорил:

– - Вот всегда так: за копейкой гонятся, шут знает как -- работают, ломают, обрывают себя во всем, а когда попадет эта копейка в руки, сейчас ее ребром.

– - Погулять хочется, -- чтобы сказать что-нибудь, молвил Захар.

– - Да какой от этого гулянья толк! Налопаются, ходят, как мухи отравленные, начнут козла драть, с похмелья мучаются… за свои же деньги да так себя терзать?.. Дурачье безголовое!..

– - А ты сам-то нешто не пьешь?
– - спросил Ефима Захар.

– - Бог миловал.

– - Куда ж ты деньги-то деваешь?

– - Домой посылаю.

– - У тебя кто же дома?

– - Жена, старуха-мать, детей четверо.

– - Что же, они хорошо живут?

– - Хозяйствуют помаленьку, три души земли пашут.

– - А с тебя деньги-то очень спрашивают?

– - Еще как! Наши земли тощие, -- в них больше вобьешь, чем с них получишь… Держат они теперь трех коров да двух лошадей, а зачем держат? чтобы больше навоза было, а их зиму-зимскую нужно прокормить. Меняются они работой: скотина на них, а они на скотину…