В результате акции Уэстерн-компани резко подскочили. В течение нескольких месяцев на бирже царил ажиотаж. От цифр, обозначавших прибыли членов акционерного совета, рябило бы в глазах, если б эти цифры публиковались. Поток заявок на роботы Чарлимерса рос изо дня в день…

И вдруг, когда положенный срок был на исходе, последовало заявление профессора Чарлимерса. Оно прозвучало как гром среди ясного неба.

– Вероятно, в чем-то допущена ошибка, – сказал шефу Джон Чарлимерс. Количество информации, накопленной роботом, давно превысило теоретический порог, а никакого проявления чувств не наблюдается…

Не мудрено, что эти слова вызвали у шефа столь бурную реакцию. Назревал грандиозный конфуз…

Джон Чарлимерс неподвижно сидел за лабораторным столом, спрятав лицо в ладони.

Итак, дело его жизни рушилось. Честолюбивые мечты и надежды – все летело в тартарары! Перед мысленным взором Чарлимерса проносились картины одна печальнее другой. Коттедж описывают за долги… Гараж и «безан» идут туда же… Его кидают, чего доброго, за решетку… А жена с сынишкой… Что будет с ними?..

В коридоре послышались уверенные шаги, и в лабораторию вошел Чарли. Лучи закатного солнца, бившие в круглое окно, ярко освещали его плечистую фигуру.

«А все из-за него, – с внезапной злобой подумал Чарлимерс, глядя на свое детище. – Впрочем, смешно спрашивать с робота. Спрос – не с машины, а с конструктора».

– Добрый вечер, Отец, – сказал Чарли, подойдя к Чарлимерсу.

– Здравствуй, Чарли.

– Сегодняшняя программа накопления информации перевыполнена, – рокотал уверенный бас. – Сверх заданной вами программы усвоен двадцать второй том Британской энциклопедии, а также монография об особенностях языка древних ацтеков.

– Это уже не имеет значения, – махнул рукой Чарлимерс.

– Не понял, прошу повторить, – быстро проговорил робот и мигнул.

«Надо взять себя в руки», – сказал себе Чарлимерс.

– Ты молодец, Чарли, – ласково сказал профессор, глядя на робота.

– Жду задания.

– Ступай-ка и займись двадцать третьим томом.

«И что ему стоит, – подумал Чарлимерс, глядя в широкую спину удаляющегося белкового робота, – выразить, скажем, радость по поводу того, что я похвалил его! Но никакого подобия чувств нет и в помине».

Профессор тяжело поднялся и вышел из-за стола.

– Никакого подобия чувств… – вполголоса повторил он. – Гм, подобия…

«А может, и впрямь пойти по линии имитации? Кто там станет разбираться. А если кто-нибудь и обнаружит подделку, могущественная компания легко сумеет замять неприятность. Тогда будет все: и слава и деньги».

Но Чарлимерс тут же отверг эту мысль: шарлатаном он не был и не будет никогда.

Профессор долго и бесцельно бродил по огромной лаборатории, привычно пустынной (Чарлимерс работал без помощников, предпочитая манипуляторы), останавливался то у стеллажей, на которых покоились бесчисленные блоки хранения информации, то у волноводов, образующих диковинный букет, то у термостата, где выращивались белковые клетки памяти.

«А ведь Чарли по-своему привязан ко мне, – размышлял Чарлимерс. – Он, например, охотнее подходит ко мне, чем к кому бы то ни было другому. Так почему же он ни разу не проявит свои чувства, хотя бы в самой примитивной форме? Ведь он больше чем достаточно читал об эмоциях, свойственных человеку, и видел специально подобранные фильмы, которым несть числа».

У Джона всплыла в памяти его вчерашняя беседа с Чарли, после которой, собственно, он и решился на окончательное объяснение с Вильнертоном.

– Почему ты ни разу не выразишь радости или огорчения, Чарли? – спросил профессор.

– А к чему? – безмятежно ответил робот, поблескивая фотоэлементами.

– То есть как – к чему? – растерялся Чарлимерс.

– Выражение чувств отнимает слишком много энергии, – пояснил Чарли, – и поэтому оно излишне. Необходимо выдерживать принцип наименьшего действия.

«А может, он прав по-своему?» – продолжал размышлять профессор.

– Нет! – сказал Чарлимерс громко. – Но как докажешь это Чарли?

Можно, конечно, приказать. Но тогда вся великолепная логическая система робота окажется безнадежно испорченной. Нет, грубая команда здесь решительно не годится. Робот должен прийти к собственным эмоциям без чьей-либо помощи, самостоятельно. Или…

Остановившись у окна, Чарлимерс рассеянно глядел, как по двору торопливо снуют люди, с такой высоты сильно смахивающие на муравьев.

И тут профессору пришла мысль, от которой похолодело в груди. Сначала мысль показалась страшной, но чем больше Чарлимерс думал, тем сильнее убеждался, что это, пожалуй, единственный выход из тупика, в котором он очутился.