— Солидарность.

Мы остаемся вдвоем. Я стою и смотрю на нее, на ее чувственный рот, блестящие глаза.

Она кладет руки мне на плечи и говорит тихо:

— Господи, наконец-то они ушли!.. Как я хотела остаться с тобой!

Мир дробится на осколки. В комнате сразу становится душно.

Кто-то другой говорит моими губами:

— Я остался. Остался…

Уже смелый и требовательный, я обнимаю ее и тут чувствую как бы инстинктивный отпор. Юлия отталкивает меня.

— Подожди, я запру дверь, — говорит она, — а то еще Ленка вернется.

— А мы сегодня же скажем Лене…

— Не совсем понимаю тебя… — говорит Юля, поворачивая ключ. — Что мы ей скажем?..

— Скажем, что любим друг друга, что распишемся…

— Но это невозможно!

— Почему?

— Бред. Ты мне нравишься — не скрою. Но то, что ты предлагаешь… Это же совсем другое! Скажут: оженила на себе молодого рабочего.

Стараясь подавить в себе внутреннюю дрожь, я закуриваю.

— Какое это имеет значение, если любишь?..

Глаза ее становятся холодными, жесткими.

— А ты веришь в такую любовь?..

— Я хочу в нее верить.

Я подхожу к Юле, глажу ее по волосам.

— Я хочу, чтоб навсегда… Ты будешь моей женой…

Она отстраняется, смотрит на меня иронически:

— Представляю себе. Веселенькая картина. Прораб со своим сварщиком…

— Тебе это стыдно?.. А развлекаться со сварщиком не стыдно?.. Поищи себе профессора!..

Чувствуя, что я сейчас наговорю ей черт знает что, я бросаюсь к двери.

У подъезда женская фигура. Раскачивается желтый фонарь над ней. Я узнаю Лену.

— Здравствуй, Леночка.

Она молчит. Большие неподвижные глаза. Застывшее лицо.

— Леночка,что с тобой?

— Ты не должен ходить к ней… — говорит Лена с ожесточением. — Не смей!

— А, собственно, почему ты предписываешь мне, куда я должен ходить и куда не должен? Юлия Александровна пригласила нас на чай.

— Но все ушли, а ты остался…

— Задержался по делам. Впрочем, тебя мои отношения с Юлией Александровной не касаются. Поняла? Я достаточно взрослый, чтобы распоряжаться собой.

— Эх ты, а я-то думала… — шепчет Лена сквозь слезы и убегает куда-то в темноту.

По-прежнему гудит степь. Вся монтажная зона словно бы раскачивается, мы настолько привыкли к свисту ветра, что, наступи тишина, показалось бы странным.

В детстве я верил, что если в пыльный или снежный смерч бросить нож, то он окрасится кровью. И сейчас мне эти смерчи кажутся живыми существами. Бегут по степи бесконечные табуны белых рысаков, волочатся по земле их седые хвосты и гривы…

Раскачивается в тысяче ураганов монтажная зона. А через семь дней мы с Харламовым оставим все и поедем в Москву.

Когда в отсеке появляется Скурлатова, я опускаю на лицо маску. Собственно говоря, и появляется она теперь очень редко, да и то с «сопровождающими ее лицами» — мастерами и главным механиком Чулковым.

После того памятного вечера говорить нам с ней больше не о чем. Мы сразу стали чужими, друг другу безразличными. Ниточка оборвалась.

Голос Юлии Александровны звучит сухо. Лоб злой, с продольными складками, в глазах — олово.

— Передайте бригаду Тюрину, — говорит она.

— Так я ж уезжаю только через неделю…

— Что же, вы намерены сдавать дела в день отъезда?

— Дел кот наплакал. Можно за полчаса все передать.

— Выполняйте!

И я больше не бригадир. На первый план теперь выдвигается сухопарый Тюрин, обретает черты исторической личности. Моих трудовых заслуг как не бывало. Я дезертир, индивидуалист, черствый себялюбец.

Харламов — другое дело. К нему радостное отношение: он выбывает не навсегда, он вернется. Он выиграл битву за свое изобретение. Начальство с ним любезно. И даже Лихачев говорит, умиротворенно покачивая головой:

— Пробивной парень! Такой своего добьется… Палец в рот не клади. Ничего. Жигарев как-нибудь без него выкрутится: школа-то харламовская!..