— Ну-у, надо кричать, чтобы по всему имению было слышно, тогда и порка настоящая, и меньше болит.

— Это уж так точно, барин. Потому он вчера сам и кричал так, что у нас в прицерковной стороне слышно было.

Эстонец нахмурил брови.

— Ну, ты у меня попридержи язык, каналья этакая! Старосту ведь не пороли, с ним несчастный случай. Ну, ищи себе девку и ступай плясать. Только смотри, больше не пей. Пить надо в меру. Молодой барин не любит пьянчуг — как бы не приказал завтра снова вести в каретник.

— О! Это ничего! У меня скоро заживает!

Лаукова дернула эстонца за рукав и подтянула к столу. Шепнула:

— Поосторожней, барин, с этим Кришем, сдается мне, что он совсем не такой уж пьяный, как прикидывается. Шляется только кругом да выведывает. Давеча ненароком наскочила — за углом замка шепчутся с Мильдой-красоткой. Та тоже хороша!

Эстонец хлопнул ее ладонью по спине.

— Не стращай ты меня моими же девками-скотницами. Все они по углам шепчутся со своими женишками. Пойдем лучше выпьем кружечку свадебного пивка!

Теперь его благодушие не так-то легко было развеять. Усадив Лаукову рядом, потянулся за полным жбанцем, выпил сам, потом дал и ей. Рядом сидели Смилтниек с женой и остальная родня Лауков. Чуть подальше Бриедисова Анна выискивала в миске с мясом для своей девчонки кусок получше. Девчонка уже не маялась животом, но выглядела в сумерках очень уж серой, все куксилась, отталкивала материну руку с мясом. Анна жаловалась товарке, жене их батрака, Иоцихе:

— Чистое наказанье с дитем: невесть что приключилось, совсем сегодня есть не хочет. Такой хороший кусочек.

— А ты попробуй намазать машлом.

Иоциха шепелявила, и поэтому вместо «масло» у нее получалось «машло». Но девчонка не ела и с маслом. Анна разозлилась.

— Так ступай домой, жаба этакая! Другой день и покормить нечем, а тут, когда вон сколько божьего дара, так у нее жабры и черенком не разожмешь.

Девчонка встала и исчезла в толчее. Анна умильно взглянула на кусочек — самая мякоть! — и попробовала откусить.

— Ну вот. Экая напасть, как только немного поем, сразу наружу просится.

Иоциха протянула руку.

— Дай шуда, у меня ишо не прошитша.

Лаукова родня слегка присмирела, когда к столу подсел управляющий. Но сегодня он само добродушие — видно, старался быть таким же, как Холодкевич в Лиственном. Кивнул Смилтниеку.

— Ну, Смилтниек, как твой ячмень?

Тот от такой чести даже вспыхнул.

— Благодарствуйте за спрос, барин. Изрядно, только вот ежели бы еще дождичка хорошего.

— Будет, будет, похоже, что даже в ночь.

Он глянул на небо. Родня Лауков от усердия тоже мгновенно задрала носы. Наперебой начали поддакивать:

— Будет, будет, как бог свят, в эту же ночь.

Вечерняя заря уже сместилась к северу. Луна, медно-красная и тусклая, всплывала на юго-востоке в прозрачной дымке. Было так тихо, что даже на самой верхушке больших осин ни один листик не трепыхался. Двор, замок и пирующих — все заливало угрюмое багровое сияние. Эстонец повел разговор дальше.

— Будет да опять пройдет. А тогда подойдет сенокос. Сперва рожь, потом сено, все поспеете убрать.

Смилтниекова жена не очень смело промолвила;

— Покамест господскую рожь да потом свою — две недели пройдет. Травушка-то и перестоит.

Смилтниек ткнул ее в бок. Эстонец нахмурился.

— Старая хозяйка, а глупа, что овца. Не перестоит, а вызреет. Что в ней толку, если сырую скосить?

Смилтниек, поддакивая, так и качался всем телом…

— Никакого толку. Ворочай, будто мясо коптишь, пока не высушишь. А потом зимой — навалишь лошади охапку в кормушку, не успел до овина дойти — уж пусто. У созревшей травы и сытость совсем другая.

Смилтниекова жена — известно, баба, она баба и есть — опять угодила невпопад.

— Может, молодой барин повременит с кирпичом. Хоть бы на две недельки, тогда можно управиться и с сенокосом, и с рожью.

Эстонец в этот момент подносил ко рту кружку с водкой, но тотчас же поставил ее на стол.

— Вот что я вам скажу: не суйтесь вы к молодому барину с разными просьбами да своим нытьем. Молодой барин сказал: я люблю веселых людей, стоны мне не по нраву. Никаких жалоб я не принимаю, говорит, у кого какая нужда, пускай идут к управляющему. Кто сам ко мне лезет — сразу в каретник. Подлиз не терплю. Вот как он говорит.