Слуга пригласил в библиотеку. Барон Геттлинг только что снова поставил на стол кружку, руки его на этот раз, казалось, дрожали меньше. Кроме него тут находился какой-то гость, представившийся Карлом фон Шрадером из Митавы.

Шрадеру на вид было не больше двадцати пяти лет. Лицо белое, точно у девицы, губы красные, словно он недавно ел вишни, темные усики едва-едва пробивались. Но глаза сверкали воинственно, держался он молодцевато, выпячивал грудь, не отнимая руки от рукоятки шпаги. С первого взгляда видно, что ему нужно рассказать много важного и что он не может дождаться, скоро ли этот новый, такой сдержанный знакомый вызовет его на разговор. Когда же стало ясно, что тот и не думает этого делать, он начал сам и, слегка приглушая свой юношески звонкий голос, кивнул головой на лежащего в кресле.

— Я сюда завернул только потому, что следую пешком и дело к ночи, — направляюсь-то я в другое место. От души жалею, что нашему почтенному другу так неможется, что он даже и разговаривать не хочет. Поэтому, полагаю, лучше его не беспокоить.

Подхватив Курта под руку, точно старого приятеля, он вывел его обратно в рыцарский зал. Подобная фамильярность пришлась Курту не по душе — да и сам Шрадер не очень-то ему понравился. Но тут, наверное, оказался виноват не столько этот юнец, сколько мнительный характер Курта, допускавшего близкую дружбу только после более продолжительного знакомства. Очевидно, Шрадер был человеком совершенно противоположного склада. Курту он пока что не давал слова вымолвить. Рыцарский зал и все, что в нем находилось, казалось, уже были ему знакомы.

— Дни барона Геттлинга сочтены, во всяком случае на него нам рассчитывать нечего. То же самое сказал Иоганн Паткуль, когда мы завернули сюда в начале лета по дороге к фон Бенкендорфу, фон Сиверсу и фон Палену {25} . «У немощных нам нечего терять время, — сказал наш великий предводитель, — нам нужны те, кто может сесть на коня и надеть шлем».

— Значит, вы сопровождали его в этом опасном странствии?

Шрадер тряхнул черными кудрями и оскалил меловой белизны зубы. В этот миг он очень походил на молодого беспечного цыгана.

— Да нет, что вы! Какое там — сопровождать! Только через Дюну и до первого надежного лифляндского имения я его доставил. Он ушел один — переоделся рижским торгашом, за спиной сумка с образчиками товаров. Ха-ха-ха! Эти шведы такие дурни, что их любой мальчишка проведет.

Курту не очень понравилась подобная похвальба, он незаметно высвободил локоть из руки Шрадера.

— Ну, а вы?..

— Я? Я прибыл в Лифляндию — ну, просто навестить родственников. Ведь Фердинанд фон Сиверс из Берггофа как будто доводится мне чем-то вроде двоюродного брата — может быть, вы желаете убедиться по бумагам? Прошу! Ха-ха-ха!

Он засмеялся еще искреннее и таинственно хлопнул себя ладонью по груди, где под камзолом, очевидно, имелся внутренний карман.

— Третий раз за лето я здесь — а почему бы и нет? Ливонские рыцари всегда высоко чтили родство… Не судите по платью, я учился у мудрого Иоганна. В Митаве я комендант дворцовой стражи герцога Фердинанда… Я наслышан, вы только что из Германии, Нельзя ли осведомиться, с какой целью изволили прибыть в Лифляндию?

— Мне кажется, с той же самой, что и вы.

Шрадер изо всей силы хлопнул Курта по плечу.

— Чудесно! Это я понимаю: каждый патриот сейчас должен швырнуть в угол книги и взять в руку меч. Видите, даже Вальтер Плеттенберг ласково поглядывает на вас… Разве вашему имению тоже угрожает редукция?

— Нет… думаю, что нет. Отец перед смертью сказал, что наши документы на имение в полном порядке. Вот только не могу хорошенько вспомнить, где он их хранил, — в то время я был таким легкомысленным, что о подобных вещах не думал. Но управляющий мой наверняка знает, он служил нам еще при отце.

— Правильно поступаете, друг мой! Мы не должны стремиться сохранить лишь то, что принадлежит самим, — нет, надо помочь вернуть и то, что потеряли другие. Иначе эти грабители постепенно, одного за другим, изведут нас всех. Старые немощны, устали или потеряли ко всему интерес — теперь нам, молодым, надо стать во главе. Надо показать, что жив еще дух древних ливонских рыцарей и что мы не позволим вычеркнуть ни единой буквы из того, что занесено в привилегии Сигизмунда Августа! Что мне самому искать здесь, в Лифляндии, ради чего ставить на карту свою жизнь?! Наше имение находится под Добленом, другое под Виндавой. Нас охраняют курляндский герцог и непобедимые саксонские войска польского короля. Мой отец так же стар, как и барон Геттлинг, но духом молод и бодр, к тому же он близкий друг Паткуля, И вот я ему говорю: «Отец, я не могу спокойно смотреть, как гибнут наши братья в Лифляндии, а нашему великому предводителю нужны верные слуги и солдаты. Отец, это вот тут, говорю я ему, я не могу иначе. Да поможет мне бог!» — «Да, говорит он, да поможет тебе бог, сын мой. Да будет с тобой мое благословение. Да, это вот тут!..»

Шрадер с силой еще раз ударил себя в грудь, под самое сердце. Курт не успел ответить, их пригласили к ужину.

За столом Шрадер вначале забыл о политике. Надо было показать Шарлотте-Амалии, что жил и воспитывался он в высшем обществе, где дамы всегда на первом месте. Баронесса Геттлинг не спускала с него искрящихся глаз, пока он рассказывал о жизни при дворе герцога Фридриха Казимира {26} и об охоте на оленей в Дондангенских лесах, на которую ездят и дамы. Шарлотта, захлопав в ладоши, бросила пренебрежительный взгляд на кузена и пододвинулась к Карлу фон Шрадеру поближе.