Советские дипломаты пытались натравить общественное мнение Западной Европы на Соединенные Штаты. Говорили, что в случае войны Советскому Союзу придется, к сожалению, нанести удар по густонаселенной Европе, которая разрешает американцам размещать у себя новые ракеты.

Но эти угрозы только породили всплеск антисоветизма.

Гельмут Шмидт до последнего надеялся уговорить Москву что-то предпринять. Посол в ФРГ Фалин, со своей стороны, пытался убедить Брежнева в необходимости действовать. Генеральный секретарь отвечал:

– Валентин, ну что ты на меня наседаешь. Убеди Громыко. Фалин услышал за этим признание: разве ты не видишь, что «для них» я больше не авторитет?

Осенью 1981 года в Нью-Иорке с Громыко беседовал новый государственный секретарь Александр Хейг.

Хейг говорил потом, что Громыко обнаружил некое чувство юмора «с оттенком сарказма». На госсекретаря советский министр произвел впечатление «утомленного человека, которому на протяжении полувековой дипломатической деятельности приходилось сталкиваться со всеми проявлениями человеческого безрассудства и который знает, что так будет и впредь».

Посмотрев снизу вверх на присутствовавшего на переговорах американского посла в Москве Хартмана, отличавшего высоким ростом, Громыко весело заметил:

– Дома он кажется еще выше, чем в Москве. Хартман все растет и растет.

На что Хейг, указав на столь же высокого Добрынина, заметил, что по послам между двумя странами достигнут паритет.

В начале встречи, отметили американцы, Громыко выглядел бодрым и моложе своих лет, но к концу беседы казался постаревшим и утомленным. Все же ему было семьдесят два года. Он отер лоб рукой, явно чувствуя усталость и вместе с тем облегчение.

Президент Рейган предложил «нулевое решение»: Советский Союз убирает свои ракеты «Пионер», Соединенные Штаты отказываются от установки «Першингов» и «Томагавков».

Советские военные с негодованием отвергли это предложение. Начальник Генерального штаба маршал Сергей Федорович Ахромеев объяснил дипломату Юлию Александровичу Квицинскому, которому поручили заняться ракетной проблемой, что количество «Пионеров» будет увеличено. Кроме того, есть план развернуть еще несколько сотен оперативно-тактических ракет меньшей дальности.

Квицинский был поражен:

– Как же так? Только что в соответствии с директивами, одобренными политбюро, я заявлял, что количество ракет не увеличится, что их число надо заморозить.

– Тогда об этом нельзя было говорить, а сейчас нужно сказать, – равнодушно ответил маршал. – Сегодня скажите «да», а завтра – «нет». Мало ли чего вы там заявляете, вы же не Брежнев.

То есть Брежнев публично говорил, что установка новых ракет заморожена, вся пропагандистская машина приводилась в действие, чтобы доказать миролюбие Советского Союза, а военные лихорадочно наращивали ядерный потенциал в Европе.

Ахромеев показал Квицинскому карту объектов НАТО в Европе, по которым должен быть нанесен ядерный удар; на ней значилось более девятисот целей. На каждую цель для верности было наведено несколько ядерных боезарядов.

Через несколько лет, став генеральным секретарем, Горбачев потребовал от Министерства обороны представить данные о том, сколько именно ракет средней дальности находится на боевых позициях и сколько лежит на складах. Оказалось, что точных данных ни у кого нет, рассказывал Леонид Замятин, руководивший тогда отделом внешнеполитической пропаганды ЦК.

Горбачеву объяснили, как шел процесс установки ракет. Приходил министр обороны Устинов к Брежневу:

– Леня, надо на этом вот направлении поставить еще десяток-другой ракет с ядерными боеголовками.

Брежнев, не заглядывая в поданные ему бумаги, переспрашивал:

– А что, действительно надо?

– Надо. Пусть чувствуют нашу мощь!

И Брежнев подписывал решение о развертывании дополнительного количества ракет…

Это, конечно, несколько утрированное изображение процесса принятия решений в советском политическом механизме. Но правда состояла в том, что при Брежневе военные действительно получали почти все, чего требовали.

Нежелание спорить с военными привело к тому, что в Западной Европе появились новые американские ракеты. Это поставило Советский Союз в весьма невыгодное положение, усилило ощущение уязвимости. Иначе говоря, установка огромного количества «Пионеров» не только не укрепила безопасность страны, а, напротив, подорвала ее.

Советская внешняя политика последних лет – когда Брежнев уже не мог ни в чем участвовать – производила впечатление непредсказуемой и непродуманной. Излишняя, ненужная жесткость свидетельствовала об отсутствии уверенности в себе. Внешняя политика государства оказалась почти полностью подчиненной ведомственным интересам Министерства обороны и военно-промышленного комплекса.