Подозрение это перешло в гнев, и он крикнул:

— Негодяй! Сперва ты доводишь его до смерти. А потом приходишь и просишь прощения. Да знаешь ли ты, что такое раскаяние? Нет! Ты одно только и умеешь — ненавидеть!

"Я дотла сожгу мое несчастное тело".

— Что знаешь тыо ненависти? Почему не испытываешь ты ненависти к Феликсу, который вышвырнул меня из дому, когда я как раз подружился с его престарелым отцом? Почему ты не испытываешь ненависти к тому крестьянину, который стрелял в меня за то, что я спас его тонущую дочку?…Меня гнали, пинали, топтали. Разве недостаточный повод, чтобы возненавидеть все человечество? Вот и ты ненавидишь меня, капитан… но все же не так сильно, как сам я себя ненавижу, за то, что убивал слабых и беззащитных, не причинивших мне никакого зла.

Но не бойся. Я замыслил еще только одно единственное убийство. Я убью самого себя. Я покину твой корабль на том ледяном плоту, что принес меня сюда, и отправлюсь на север, в самый студеный, самый дальний край земли.

Там, вдали от мира, я разведу костер, мой погребальный костер и дотла сожгу свое несчастное тело. И ветер развеет мой прах, и унесет его в море, чтобы чей-нибудь праздный ум не мог и частицы моей обнаружить и снова затеять подобное мне существо.

"Я должен себя уничтожить".

И вот я говорю: "Прощай, мир!.. Прощай, Виктор Франкенштейн!"

И с этими словами он прыгнул в иллюминатор.

Роберт бросился к иллюминатору за ним следом, но увидел, что монстр стоит уже на своем ледяном плоту, который он подогнал к самому судну. Капитан смотрел на плот, а его уносили волны.

Через несколько мгновений льдина была уже далеко-далеко, и ее поглотила тьма…

"Прощай, мир!"