Тогда возможности простирались перед нами, как красная ковровая дорожка. Тогда мы думали лишь о том хорошем, что будет дальше, а не о том плохом, что уже случилось. На выходе хостесса — конопатая девушка с сережкой в носу — подарила нам по воздушному шарику с гелием.

— И зачем, спрашивается? — недоумевал Шон. — На борт их все равно нельзя брать.

— Не всем событиям в жизни можно найти объяснения, — наставляла я, беря его под руку. — Живи, как нормальный человек.

Амелия прогрызла в своем шаре дырочку и присосалась к ней губами. Она сделала глубокий вдох и посмотрела на нас с блаженной улыбкой.

— Привет, родаки! — сказала она тонюсеньким голоском.

— Бог его знает, чем их надули…

— Чем-чем… — пропищала Амелия. — Гелием, чем же еще.

— Я тоже хочу! — сказала ты, и Амелия показала тебе, как вдыхать газ.

— Мне не нравится, что они дышат гелием…

— Живи, как нормальный человек, — усмехнулся Шон, кусая свой шар.

Они все заговорили со мной одновременно, и их голоса слились в какую-то комедию, птичий хор, звуковую радугу.

— Давай же, мама! — подначивала ты. — Ну давай!

И я послушалась. Гелий слегка обжег мне горло, когда я проглотила его залпом. Я почувствовала зуд в голосовых связках.

— А может, оно и неплохо, — пискнула я.

Мы спели «Греби, греби, греби на своей лодке». Мы прочли «Отче наш». А когда какой-то мужчина в деловом костюме спросил у Шона, не знает ли тот, где выдача багажа, Шон глубоко вдохнул из шарика и сказал:

— Главное, не сворачивайте с дороги, вымощенной желтым кирпичом.

Я и не помню, когда столько смеялась и чувствовала себя такой свободной, как в тот день. Может, меня окрылил гелий, внушивший мне, что я смогу улететь в Орландо без всякого самолета. А может, тот факт, что, как бы мы себя ни разубеждали, в те минуты мы все-таки были какой-то другой семьей.

Прошло уже четыре часа, а присяжные так и не объявили вердикт. Шон успел уже съездить в больницу и позвонил сказать, что уже едет обратно. Амелия писала хокку на белой доске в конференц-зале:

Я пошла в туалет уже в третий раз после роспуска суда. В туалет мне на самом деле не хотелось, я только включала воду и споласкивала лицо. Я постоянно твердила себе, что ничего страшного не произошло, но я себя обманывала. Нельзя довести свою семью до грани — и прикинуться, будто это пустяк.

Нельзя пережить такое и прикинуться, что катастрофа миновала бесследно. Если я затеяла этот суд, чтобы успокоить совесть, то как я могла смириться с чувством вины, которое в итоге овладело мной еще полнее?

Я вытерла лицо и стряхнула капли со свитера. В тот миг, когда я бросила бумажное полотенце в мусор, из кабинки раздался шум спущенной воды. Дверь открылась, и я отступила от раковины, невольно наткнувшись на человека, который пытался выйти.

— Извините, — буркнула я и только тогда поняла, что это Пайпер.

— И ты меня извини, Шарлотта, — тихо вымолвила она.

Я молча на нее посмотрела. Какая, казалось бы, ерунда, но я заметила, что она теперь пахнет иначе. Что-то сменила: не то духи, не то шампунь.

— Значит, ты всё-таки признаешь, что ошиблась?

Пайпер покачала головой.

— Нет. Я не ошиблась. По крайней мере, в профессиональном смысле. Но в личностном плане… Мне жаль, что всё так получилось. И мне очень жаль, что у тебя не родился здоровый ребенок, которого ты так хотела.

— Ты хоть понимаешь, что за все эти годы ни разу не произнесла этих простых слов?

— Ты должна была сказать, что ждешь их от меня.

— Нет, ничего я не должна была говорить.

Я старалась не вспоминать, как мы с Пайпер сидели на катке и читали в газете объявления о знакомствах, пытаясь обнаружить там идеальные пары. Как мы гуляли с твоей коляской, разбивая воздух вокруг себя столькими беседами, что три мили пролетали за одну секунду. Я старалась не вспоминать, что относилась к ней, как к сестре, и надеялась, что вы с Амелией будете так же близки.

Я старалась не вспоминать об этом, но все равно вспоминала.

Дверь в туалет вдруг распахнулась.

— Вот вы где! — с облегчением вздохнула Марин. — Присяжные вернулись.