— А что в папке-то?

— Я… не могу ее открыть. Открой сам.

— Милая, если ты не помнишь, значит, и помнить, скорее всего, нечего. Это чистой воды безумие. Просмотри материалы и передай их своему адвокату. Для этого ты и делала страховку, я правильно понял?

Я кивнула.

— Побыть с тобой?

Я покачала головой.

— Всё в порядке.

Но сама я в это не верила. Как только за Робом захлопнулась дверь, я набрала полные легкие воздуха и наконец раскрыла папку. Начала я с самого начала — с истории болезни.

Которую, подумала я про себя, не стоит путать с историей нашей дружбы.

Рост: 5 футов 2 дюйма Вес: 145 фунтов.

Пациентка в течение года безуспешно пыталась забеременеть.

Я перевернула страницу: лабораторное подтверждение беременности; анализ крови на ВИЧ, сифилис, гепатит Б, анемию; анализ мочи на бактерии, сахар, протеин. Всё было в норме, пока четверной экран не показал повышенный риск синдрома Дауна.

Ультразвук на восемнадцатой неделе был плановый, но я также искала подтверждения или опровержения синдрома Дауна. Может быть, сосредоточившись на этом, я и не подумала искать иные аномалии? Или их там просто не обнаружилось?

Склонившись над снимками, я пыталась найти хоть какие-то, пусть самые незаметные следы переломов. Я внимательно изучила позвоночник, сердце, ребра, трубчатые кости. Эмбрион с ОП мог к этому моменту уже что-то сломать, но из-за дефекта коллагена увидеть их было еще сложнее. Нельзя винить врача за то, что он не подал тревожных сигналов о, казалось бы, абсолютно нормальном явлении.

На последнем кадре был заснят череп.

Приложив ладони к краям снимка, я вгляделась в четкую, контрастную фотографию мозга.

Совершенно четкую.

Но не благодаря высокому качеству нашего оборудования, как я подумала тогда, а из-за деминерализации свода черепа. Черепа, который должным образом не отвердел.

Нас, врачей, учат искать отклонения от нормы, а не слишком яркие ее проявления.

Знала ли я, тогда еще не знакомая с тобой и твоей болезнью, что деминерализация свода черепа — это первый признак ОП? Должнали я была знать? Нажала ли Шарлотте на брюшину, чтобы проверить твердость черепа у плода? Я не помнила этого. Я ничего не помнила, кроме одного: я сказала, что синдрома Дауна у ребенка нет.

Я не помнила, приняла ли я тогда какие-либо меры, способные выручить меня сейчас.

Я взяла сумку и вытащила из нее кошелек. На самом дне, под завалами оберток от жвачки и ручек с рекламой фармацевтических компаний, хранилась перетянутая резинкой стопка визиток. Я нашла среди них нужную и набрала номер юридической фирмы с телефона Роба.

— «Букер, Худ и Коутс», — приветствовала меня секретарша.

— Я ваша клиентка на случай врачебной небрежности, — сказала я. — И судя по всему, мне нужна ваша помощь.

В ту ночь я не могла уснуть. Тогда я пошла в ванную и посмотрела на себя в зеркало, пытаясь понять, успела ли измениться за истекшие сутки. Можно ли прочесть на лице человека сомнение? Может, оно оседает в тонких лучиках вокруг глаз или морщинках у губ?

Мы с Робом решили не говорить Эмме, пока не выясним всё досконально. Я заподозрила, что Амелия может проговориться в школе (уроки-то уже начались), но она ведь тоже могла не знать, что задумали ее родители.

Я села на унитаз и уставилась на полную луну, оранжевым шаром дрожащую на подоконнике. Свет лился на плиточный пол и скапливался лужицами в ванне. Скоро рассвет — а значит, мне придется идти на работу и заботиться о пациентках, которые уже беременны или только хотят забеременеть. Вот только я уже не могла быть уверена в своем мнении.

В те немногие разы» когда я не могла заснуть от огорчения, — к примеру, когда умер мой отец или когда офис-менеджер украл несколько тысяч долларов из больницы, — я звонила Шарлотте. И хотя из нас двоих к ночным телефонным разговорам привыкла, скорее, я, она никогда не жаловалась. Вела себя так, словно ждала моего звонка. Я знала, что на следующий день у Шарлотты будет по горло забот с Уиллоу и Амелией, но она часами со мной болтала — обо всем и ни о чем, пока я не успокаивалась.

Я зализывала раны и хотела позвонить своей лучшей подруге. Вот только на этот раз она же мне эти раны и нанесла.

По стене полз паучок. Я не могла оторвать от него глаз. Всё, что я знала о гравитации и физике в целом, указывало на то, что он должен упасть. Чем ближе он подползал к потолку, тем сильнее был мой восторг. Перекинув ножки через край, он заполз под отслоившийся кусок обоев.

Я уже тысячу раз просила подклеить их, но никто меня не слушал. И теперь, как следует присмотревшись, я поняла, что мне вообще не нравятся эти обои. Нам нужно было начать всё с начала. Нанести слой свежей краски.