— Мел, — начал он, зайдя в мою комнату (я только ему разрешаю так себя называть, потому что это слово напоминает мне о школе), — я понимаю, что ты уже готова кататься на «взрослых» горках. Но мы не хотим, чтобы Уиллоу скучала.

«Ведь если Уиллоу заскучает, станет скучно всем нам!» Ему даже не пришлось произносить это вслух, я и так услышала.

— Мы просто хотим провести эти каникулы одной дружной семьей, — сказал он.

Я немного подумала и сказала:

— «Чашки».

Как будто это слово сказал кто-то другой.

Папа пообещал отстоять мою заявку, и хотя мама поначалу ни в какую не соглашалась — ты же можешь удариться об толстую штукатурку внутри чаши! — ему все же удалось ее убедить, что мы будем кружить, зажав тебя посредине, и ты не ушибешься. После переговоров он с такой гордостью улыбнулся мне, что я не нашла в себе сил сказать, насколько мне безразличны эти дурацкие «чашки».

Вспомнила о них я только потому, что несколько лет назад смотрела передачу о Диснейленде. Фея Колокольчик плыла по Волшебному Королевству, как комарик, прямо над головами посетителей. Одна семья, в которой дочки были примерно нашими ровесницами, пошла кататься на «чашки» в виде Безумного Шляпника. Я глаз не могла от них оторвать: у старшей дочки волосы были коричневые, как у меня, а отец, если прищуриться, был похож на нашего папу. Эта семейка выглядела такой счастливой, что у меня заболел живот. Я знала, что люди в этом ролике не были настоящей семьей, что «мама» и «папа» — это, скорее всего, два одиноких рекламных актера, а «детей» своих они впервые увидели утром перед съемками, но мне очень хотелось, чтобы они таки были семьей. Я хотела поверить, что они искренне смеются и улыбаются, когда их бешено крутит в аттракционе.

Выбери десять человек с улицы, посади их в одну комнату и спроси, кого им больше жаль, меня или тебя. Мы обе знаем, что ответ очевиден. Сложно заметить что-то за твоими шинами и повязками; сложно думать о чем-то другом, когда тебе пять лет, а выглядишь ты на два. Когда твои бедра так странно выгибаются, если тебе вообще удается пойти. Я не хочу сказать, что тебе пришлось проще. Я хочу сказать только то, что мне пришлось труднее. Ведь когда я думаю, что мне не повезло, я смотрю на тебя — и мне становится еще хуже из-за того, что я так подумала.

Можешь примерно представить себе, как я живу.

«Амелия, не прыгай на кровати: поранишь Уиллоу».

«Амелия, сколько раз я просила тебя не разбрасывать носки по полу? Уиллоу может споткнуться».

«Амелия, выключи телевизор».

Хотя я смотрела его всего полчаса, а ты по пять часов таращишься в экран, как зомби.

Я понимаю, что говорю, как законченная эгоистка, но, с другой стороны, это же все правда, я действительно так себя чувствую. Мне, может, всего двенадцать, но этих двенадцати лет хватило, чтобы понять: наша семья не такая, как другие семьи, и никогда такой не станет. Наглядный пример: какая семья собирает целый чемодан 4бинтов и гипса «на всякий случай»? Какая мама целыми днями ищет информацию о больницах в Орландо?

Наконец наступил день отъезда. Пока папа загружал багажник, мы с тобой сидели за кухонным столом и играли в «камень-ножницы-бумага».

— Раз, два, три! — выкрикнула я, и мы обе выбросили «ножницы».

Я могла бы догадаться: ты всегда выбрасываешь «ножницы».

— Раз, два, три, — снова отсчитала я и теперь показала «камень». — Камень ломает ножницы, — сказала я и стукнула тебя по руке кулаком.

— Осторожней! — предупредила меня мама, хотя смотрела в другую сторону.

— Я выиграла.

— Ты всегда выигрываешь!

Я засмеялась.

— Потому что ты всегда выбрасываешь «ножницы»!

— Ножницы изобрел Леонардо да Винчи. — сказала ты.

Ты вообще знаешь кучу всего такого, о чем не знает больше никто и на что всем другим наплевать. Ты же все время читаешь, или лазишь в Интернете, или смотришь по каналу «История» передачи, от которых меня клонит в сон. Люди всегда удивлялись, встретив пятилетнего ребенка, которому известно, что сливной бачок звучит нотой ми-бемоль, а старейшее слово в английском языке — town,«город». Но мама говорила, что многие дети с ОП рано выучиваются читать и вообще у них «хорошее чувство языка». Я думала, это вроде мышцы: мозгами ты пользовалась чаще, чем остальными частями тела, которые могли сломаться. Неудивительно, что ты говорила, как маленький Эйнштейн.

— Я все взяла? — спросила мама, обращаясь к самой себе, и в стотысячный раз прошлась по списку. — Письмо! Амелия, нам нужна справка от врача.

Она имела в виду письмо от доктора Розенблада, в котором подтверждалось очевидное: ты больна ОП, ты лечишься у него в больнице — «для экстренных случаев». Прикольная формулировка, учитывая, что у тебя экстренный случай шел за экстренным случаем. Письмо лежало в бардачке вместе с документами на машину, инструкцией по эксплуатации от фирмы «Тойота», рваной картой Массачусетса, чеком из автомастерской и жвачкой без фантика, успевшей порасти плесенью. Я уже проводила инвентаризацию, пока мама расплачивалась за бензин.

— Если оно в машине, почему ты не можешь достать его по дороге в аэропорт?

— Потому что забуду, — объяснила мама.

В комнату вошел отец.

— Мы готовы, — провозгласил он. — Ну, что скажешь, Уиллоу? Поедем в гости к Микки?

Ты расплылась в довольной улыбке, как будто Микки Маус — это настоящая гигантская мышь, а не девочка-подросток в костюме, вынужденная подрабатывать летом.

— У Микки Мауса день рождения восемнадцатого ноября, — объявила ты, пока мы помогали тебе слезть с кресла. — Амелия выиграла у меня в «камень-ножницы-бумага».