Шрифт:
А потом Стас куда-то пропал – перестал приходить на репетиции.
Оказалось, он уже несколько дней в психушке на Каширке. Стас – талантливый парень, но пьёт, и в этом его беда. Говорит, что у него есть причина пить: развёлся с женой, и сильно тоскует о дочке. Вот, допился до белой горячки…
Еду навещать его на Каширку. Пообщаться можно в палисаднике у больничного корпуса. Палисадник за забором, который не перелезешь. Больных выпускают в этот палисадник под присмотром санитаров.
У Стаса там гитара. Пытается работать. Принесла ему свои новые стихи, он написал песню.
. Листья падают, запрокинув лицо… . И колотит их дождь, как жестокий любовник. . Огневое, бульварное, затяжное кольцо – . Акварельный листок из чьего-то альбома. . Осень, осень, . Испета поэтами, . Позаляпана вся чернилами… . Осень строчками фиолетовыми . Излюбили мы… . Краской залита, смущена наготой . И дрожит, как натурщица перед сеансом… . У писак и художников . снова сладкий запой – . И ругают их мамы за горькое пьянство. . Осень, осень… . Испета поэтами…В один из моих приходов Стас познакомил меня с Гошей, своим соседом по палате. Гоше восемнадцать, он художник. Очень здорово рисует. Два-три штриха – и портрет готов! Рисует левой рукой. Потому что правой (до локтя) у него нет. Он приехал в Москву поступать в художественное училище. Гоша из Симферополя, говорит, что лучшего города на свете нет. В училище он не поступил, очень переживал из-за этого, все дни проводил в храме, молился, пытался понять, что ему делать дальше, он мальчик очень верующий. Говорит, что вера помогла ему пережить смерть матери. Его привезли в психушку прямо из храма. Кто-то из «работников» храма вызвал «скорую», чтобы увезли «этого сумасшедшего фанатика».
Пишу стихи, посвящаю их Стасу и Гоше, Стас тут же подбирает аккорды, сидим в пыльном больничном палисаднике, окружённом частоколом забора, и тихонько напеваем:
И в этом замкнутом кругу, Где санитаров уши, Поверить в радость бытия Велят уставшим душам… Тебя здесь лечат от тоски, Уже проевшей до кости, Уже проевшей до кости… И точно с финкой в животе – В палатах этих тесных – Мы так мучительно хотим К своей неспетой песне! Уже не петь бы, а кричать! Но только велено -молчать. Но только велено молчать… Скулит в решётчатом окне луны щербатый профиль. И к нам нисходит сам Морфей, Дурманящий, как морфий. Нам снится старенький рояль… Холсты белеют, как февраль, Холсты сияют, как февраль… На нас, наверное, лежит Господнее проклятье. Я постараюсь как-нибудь До срока здесь не спятить… А дальше я куда пойду, Не нужный ни в каком дому? не нужный ни в каком дому…Песню мы так и назвали – «Неспетая песня».
В один из приходов на Каширку знакомлюсь с Гошиной тётей, которая навещает его. Тётя советует мне сходит в храм Николы в Кузнецах, послушать отца Всеволода Шпилера.
Идём в храм с Тишлер. Одна я как-то не решилась.
Пришли как раз к проповеди. Было воскресенье. Людей в храме – совсем немного: старушки и пожилые тёти.
Мерцание свечек и лампад, строгие лики икон – так таинственно и торжественно… Никогда ещё я не была в храме.
Отец Всеволод Шпилер. Мудрый, прекрасный старец… С глазами, полными печали, света и какого-то нездешнего покоя. Просто он всё ЗНАЛ. Знал, как будет потом – после… И – не боялся. И хотел, чтобы мы тоже не боялись.
Он говорил так просто, тихим голосом, без всякого пафоса, он обращался к каждому из нас. И ко мне тоже. Он стоял совсем близко, и каждому взглядывал в глаза. Он говорил о самом главном, о том, что меня волнует больше всего – о бессмертии души, о жизни после смерти… О том, что с этой, земной жизнью, жизнь не кончается… И о том, как вера преображает жизнь и наполняет её светом… Я слушала его и думала о тех, кого люблю, и кого потеряла: о лётчике дяде Павле, которого я обожала в детстве, а он разбился… О дяде Роме из Оренбурга, который дружил со мной, восьмилетней девочкой, и катал меня на своём старинном мотоцикле… дядя Рома был такой весёлый, а потом взял и умер… И тот, и другой как будто стояли сейчас рядом со мной в этом прохладном, полутёмном храме. Казалось: можно окликнуть их – и они отзовутся… Но даже и окликать не надо было, так ощутимо было для меня их присутствие. Только в эти минуты, впервые в жизни, я думала о смерти дорогих мне людей без горечи и протеста…
Это был праздник Преображения.
Мы бродили с Тишлер весь день по солнечной, августовской Москве, переполненные услышанным, не в силах расстаться и разъехаться по домам. (Дома о том, что мы были в церкви, рассказать было некому).
А вечером мы зашли ещё в один храм – в Брюсовском переулке. Была изумительно красивая служба… пение – почти ангельское… горячее пламя свечей… томительный запах ладана…
Когда вышли на тёмную улицу, Тишлер решительно сказала:
– Я больше в церковь не пойду!
– Почему?
– Так, чего доброго, можно и в Бога поверить!
– Почему тебя это пугает?
– Не знаю. Но пугает. Я как-то не готова к этому…
…Нет, я не стала вот так сразу христианкой и активной прихожанкой. Ещё многое должно было случиться – для того, чтобы это произошло. Но я почувствовала, что в моей жизни появилось ещё одно измерение. Как будто распахнулись двери в какую-то иную реальность…
Я пока стояла на пороге, не решаясь сделать шаг дальше. Даже не помышляя о том, что предстоит делать ещё какие-то шаги…