Шрифт:
— Ничего. — Жесткость собственного голоса резанула Тристану уши. — Только как можно быстрее избавить ее от страданий.
— Нет!
Лили резко выпрямилась между Тристаном и голубкой, словно боялась, что он собрался свернуть птице шею у нее на глазах.
— Вы не можете… Вы не станете…
— Почему нет?
Страшные картины, которые он видел совсем недавно, снова запульсировали в его измученной голове. Это всего лишь птица, ради всего святого!
— Почему не положить конец ее мучениям?
— У вас нет права брать на себя роль Бога, решать, кому жить, а кому умирать. Ни у кого из нас нет такого права.
В отсветах уходящего дня ему показалось, что красота Лили не принадлежит этому миру, что она явилась сюда из древней легенды, не имеющей ничего общего с циничной современностью. Что эта девушка могла знать о страданиях?
— Дело не в том, правильное решение или нет. — Он открыл дверь и вышел на лестницу. — Дело в том, хватает ли у человека мужества его принять.
— Постойте!
Тристан остановился в пролете, прижавшись спиной к закрытой двери, подождал, пока Лили выплывет из теней, как видение из эротического сна.
— У меня не хватит мужества убить птицу. Что же мне делать?
— Смириться с тем, что сделать ничего нельзя. Это жизнь…
Два оглушительных взрыва помешали ему закончить фразу, запустили хоровод кошмарных воспоминаний, погнали по телу жаркую волну адреналина. Повинуясь инстинкту, Тристан схватил девушку в охапку, прижал к себе и, толкнув дверь плечом, затащил в комнату. В следующий момент небо за готическими окнами осветилось разноцветным звездопадом.
«Фейерверк, — подумал Тристан, успокаиваясь. — Всего лишь фейерверк, не обстрел и не бомбежка». Грянул очередной залп, небо расцветили искры. Лили отстранилась с нервозным смешком и оглядела пятиугольную комнату — бледно‑серые стены, узкие арки окон, массивную, украшенную деревянной резьбой кровать в центре.
— Ваше убежище?
Тристан коротко кивнул. За годы дружбы он много раз помогал Тому деньгами, не запоминая долгов. Друг отдал ему башню в знак благодарности.
— Я прихожу сюда, когда хочу побыть один.
Их взгляды встретились, время словно замедлило ход. Полные губы Лили были приоткрыты, дыхание участилось, в серых глазах отражались огни салюта.
— Ох… Я поняла. Уже ухожу.
Она двинулась было к дверям, но Тристан преградил путь:
— Сегодня ночью я не хочу быть один.
Глава 3
Адреналин все еще бежал по венам Тристана, заставляя сердце биться в безумном, болезненном ритме. Залпы фейерверка отдавались во всем теле — нежеланное напоминание о страшных реалиях другой половины его двойственного мира.
В полумраке Лили выглядела как ожившая греза. Глядя в ее глаза, Тристан чувствовал, что тревога отступает, смытая теплым, обезболивающим приливом вожделения. Здравый смысл утекал словно песок сквозь пальцы. Лили приблизилась, он видел колючие тени ресниц на ее скулах, слышал неровное дыхание.
— Я тоже не хочу быть одна. Но и возвращаться на вечеринку не хочется.
Тристан провел кончиками пальцев по изгибу ее обнаженного плеча. Лили вздрогнула, будто прикосновение обожгло ее, и ответная молния острого желания пронзила тело мужчины. Он наклонил голову, несколько раз глубоко вдохнул аромат ее кожи, прежде чем прижаться к ней губами.
— Не любишь вечеринки?
— Не люблю толпу. Я — закрытый человек, мне не нравится, когда на меня глазеют.
— Ты выбрала не ту профессию.
— Можешь мне не рассказывать.
Нотки затаенного несчастья в голосе девушки заставили Тристана чуть отстраниться и взглянуть ей в лицо. Но как раз в этот момент Лили подалась к нему, приоткрыв губы в ожидании поцелуя, и все возникшие было у него вопросы растаяли как снег под июльским солнцем. Впрочем, Тристан и не хотел ничего о ней знать. Он соблазнял женщин не для того, чтобы разговаривать с ними, упаси Господь. Его отношения с противоположным полом ограничивались физиологией.
Никаких эмоций, никаких чувств. Никогда.
Пальчики Лили гладили его по затылку, зарывались в волосы. Чтобы шелковое платье соскользнуло на пол, достаточно было потянуть в стороны узкие витые бретельки, но Тристан терпел, до поры держал в узде распиравшую его изнутри жгучую потребность в близости.
За этим он сюда и приехал. Сердечные дела Тома и очередной раунд игры с прессой служили удобным прикрытием. Плотские утехи были его спасением, очистительным огнем, в котором сгорали жуткие картины ада на земле, преследовавшие Тристана всякий раз, когда он закрывал глаза. Не имело значения, чье тело дарило ему утешение и долгожданный покой, чьи губы целовали. Секс напоминал Тристану, как хорошо быть живым, и помогал забыть все остальное.