Но на ловца, как известно, и зверь бежит, и он столкнулся с Инной, отправлявшейся на практические занятия, буквально в двух шагах от входа в общежитие.

— Вадим!

И она на виду у всей общаги обхватила его руками, прижалась и, встав на цыпочки, ткнулась губами в ухо.

— Ва-а-денька.

В ухе заходил ее теплый язычок, а пальчики заелозили, обводя с внутренней стороны пояс джинсов.

— Ва-а-денька… Куда ты пропал? Я хотела сегодня к тебе домой забежать. И остаться. Можно?

— Инка, у меня мать дома и маленький брат. Неудобно. Инка, отцепись. — задыхаясь, сказал Вадим. — Инка, мне у всех на виду штаны снимать? Арестуют.

— Ва-а-денька. Как хочешь, мне все равно. Можно и в подъезде. А?.. Или до Антоши Миллера добежим, он пустит, он на кухне посидит или пойдет прогуляется.

— Какого Антоши Миллера?! — очнулся Вадим. Он вспомнил, что так звали густоголосого коротышку-художника, который устроил тот роковой вернисаж у себя на квартире. В квартире, где прогнил паркет и осыпался потолок, а вода лилась, да и то ржавой ниточной струйкой, лишь из кухонного крана. — Какого Антоши Миллера? Инка, ты соображаешь, что несешь?! Антоши Миллера. Где он теперь, твой Антоша Миллер, ты об этом подумала?!

— Где ж ему быть? Обычное дело: сидит дома и картины красит. Где ж ему быть-то? Ну, не хочешь к Антоше, можно к Марику. Это водитель с Гулькиной «скорой». У него машина крякнулась. Он теперь под ней лежит, а нас в кузов пустит, он всех пускает, он и сам с Гулькой. Там все удобства. А в анатомичку я сто раз успею. Ва-а-денька.

— Осточертело. — выплюнул, наконец, Вадим, с силой отрывая от себя руки Инны. — Инка, осточертело! Ты мне еще в морге трахнуться предложи. Инка! Ты не понимаешь?! Осточертело тискаться по грязным углам! Осточертела твоя диссида долбаная! Извини. Инка, мне твои приятели не интересны и не нужны. Мы чуть вместе со всей шайкой-лейкой любителей андеграунда в ментовку не загремели. Стоит того Антошина мазня, ты мне скажи?! Да пропади оно.

— Вадим. — испугалась Инна. Ее широко распахнутые глаза ловили отражение возлюбленного, но не находили его. Вадим отвернулся, он вообще потерял способность отражаться в ее глазах. — Вадим, Антошу что, гэбисты замели? И Леда, и Дипа? И Стива? И Капитана Гранта? Он же вообще «голубой»! Вадим! Вадька!

— Инка! Да на кой они гэбистам! Мелочь такая. Будет гэ-бэ с ними возиться! То есть, наверное, в гэ-бэ кто-то стукнул, а те в ментуру указания спустили, а милицейские и повязали всю теплую компашку под чутким руководством комитета. И теперь ребята загремели под фанфары. На пятнадцать суток. Антоша Миллер, Лед, Дип, Стив, голубой Грант какой-то… и Олег. И мы бы, Инка, с тобой загремели, если бы не Олег.

— Кто? Олег? Если бы не Олег? Какой Олег?

— Мой брат Олег. Я не знаю, как он там очутился, Франик говорит, его с работы в ДНД дежурить отправили. В общем, это он нас выдернул, а сам загремел вместе со всеми твоими. Я звонил, узнавал.

— Вадим, — бесцветным голосом произнесла Инна, — их же избивали. А мы убежали. Я думала, все разбежались. Так уже бывало, и все заканчивалось благополучно. Как в игре казаки-разбойники. Хоть стрелочки мелом ставь, никто не погонится, ловить не станет. А тут… Все всерьез. А мы убежали, их бросили.

— А что ты хотела? — жестко сказал Вадим, глядя на закопченный кирпич стены. — Что ты хотела? Чтобы нас тоже избили и упекли в кутузку? Бессмыслица какая-то.

— Как — бессмыслица?! — выдохнула Инна. — Они же — друзья. Они же наши друзья, Вадька.

— Друзья? — дернул плечом Вадим. — Инка, они, может быть, твои друзья. А я-то при чем? Ты не замечала, что они едва терпят мое присутствие, терпят только ради тебя? И я все это терпел только ради тебя. И… осточертело. В общем, придется тебе выбирать: я или эти… друзья которые. Выбирай. Я не обижусь, если окажется, что они тебе дороже. Честно. Скажешь уйти — уйду. Без обид.

Вадим стоял, отвернув лицо, спрятавшись под челкой, и скреб ногтем безымянного пальца грязный кирпич. Инна смотрела поверх его плеча и молчала. Долго молчала. Так долго, что молчание приобрело объем и вес и плотность дождевой тучи.

— Ну и ладно, — хрипло произнесла она наконец. Потом отступила на шаг и еще на один, оглядывая Вадима сквозь влагу, скопившуюся под веками. — Ладно. Пока. Я думала, ты наш.

— Мне уходить? — уточнил Вадим.

— Я сама, — ответила Инна и развернулась, побежала, не разбирая дороги, сдерживая слезы.

— Инка, я. — крикнул вслед Вадим, — Инка, я правда не обиделся! Не переживай так. Все утрясется, выйдут они через две недели!

И все же было очень обидно. Это он так — делал хорошую мину при плохой игре. Не должна она была бы его бросать. Но все же. Все же Вадим испытывал определенное облегчение, словно гора с плеч свалилась, словно сбросил со спины тяжелый мешок. Мешок, полный этих. «Друзей». Грязноватых, патлатых, нетрезвых, подкуренных, бесталанных, как пустая порода. По слухам, в этой породе можно найти и алмаз. Но не искать же, пачкаться. Да и как отличишь? Они ведь, алмазы-то, говорят, невзрачные на вид, пока их не отшлифуешь. «У меня своя дорога, — твердил себе Вадим, — своя». На ходу он нервно взлохматил волосы, пропустил через пальцы длинную челку, словно пытался вычесать — как перхоть — зародившийся было под волосами стыд.