– Семьдесят. Почти.

Милана заразительно рассмеялась. И я наконец понял, отчего порой смех сравнивают с перезвоном серебряных колокольчиков.

– Артуа, тебе обязательно нужно снова обратиться к доброму магу. Явно он что-то напутал, когда снова обращал тебя в человека.

Когда мы продолжили путь после привала, я предался размышлениям. Черт с ними, с этими кронорами и ослами, а вот с питанием нужно что-то делать. Ехать с обозом долго, он идет почти до самого Велента. Хорошо, если на ночлег будем останавливаться на постоялом дворе. А если нет?

С этим вопросом я и обратился к Пронтию. Он, не задумываясь ни на миг, опять запросил ал. Получалось очень недорого, но у меня не осталось монет достоинством меньше серебряной полукроны.

Мы проезжали мимо телеги, на которой сидела Милана, когда Пронтий отсчитал сдачу и вложил ее мне в ладонь. Милана внимательно смотрела на то, как старший обоза передает мне деньги. Побренчав зажатыми в кулаке монетами, я многозначительно посмотрел на Милану. Девушка соскочила с телеги и бросилась в колосящееся ржаное поле, заросшее по краю многочисленными васильками.

Когда я догнал ее верхом на Мухорке, девчонка лежала на земле и содрогалась от рыданий. Соскочив с лошади, я упал рядом с ней на колени и попытался прижать к себе.

– Уйди от меня! Я тебя ненавижу! Ты!.. Ты!.. Ты продал меня мерзкому бородатому старикашке!

Она рыдала, размазывая кулачками по лицу грязь и слезы.

Господи, может, при переносе в этот мир мои мозги действительно стали ослиными?

– Все, все девочка, успокойся. Да с чего это тебе в голову пришло? Я заплатил Пронтию, чтобы мы могли есть из общего котла. И он всего лишь отдал мне сдачу. Видишь эти деньги? – Я все еще продолжал сжимать монеты в кулаке. – Если хочешь, я выкину их прямо сейчас. Хочешь?

– Не надо, ты говорил, что у тебя их немного, – услышал я в ответ сквозь всхлипывания.

Я еще долго прижимал Милану к себе, пока она не успокоилась. Девочка, тебе сейчас нелегко, все кругом непонятно, чуждо, и ты во всем ищешь подвох, даже там, где его и быть-то не может. И почему ты подумала о том, что даже в мою дурацкую голову не пришло? Я лишь хотел подшутить над тобой, сказав, что теперь тебе придется работать, лошадей кормить, обед варить и прочими делами, о которых ты даже представления не имеешь, заниматься.

Когда мы догнали обоз, Пронтий мне ничего не сказал, только метнул в меня далеко не самый одобрительный взгляд. А Милана все равно обиделась. И в этом, наверное, виноват я сам. Ну что мне стоило тогда улыбнуться ей или даже просто помахать рукой. И вовсе не смотреть тем взглядом, который можно истолковать как угодно.

Я подъехал к ней, с задумчивым видом сидевшей со шляпкой в руках, и водрузил на ее голову венок, только что сплетенный мною из васильков. Венок немедленно полетел в придорожную пыль. Затем, словно опомнившись, Милана испуганно посмотрела на меня так, словно пыталась извиниться.

Эх, знала бы ты, сколько трудов мне стоило его сплести. Я ведь только один раз за всю жизнь и делал это, когда был совсем мальчишкой. Учила меня этим премудростям одна красивая девчонка, и интересен мне был не сам венок, а именно она. Так сладко замирало сердце, когда наши руки случайно соприкасались. И поцеловался я первый раз в жизни именно с ней.

А сейчас я не поленился и сплел новый венок, тем более дело пошло значительно быстрее. На этот раз подношение было благосклонно принято и меня даже одарили замечательной улыбкой.

А вечером, уже после ужина, перед тем как ложиться спать, мы снова поссорились. Я опять сказал что-то не то, и Милана обиделась. Так я и уснул, пытаясь понять, чем на этот раз не угодил своей спутнице.

На следующее утро ничего не изменилось – Милана продолжала на меня дуться. Она старательно делала вид, что я прозрачный, как стекло, и сквозь меня можно смотреть так же просто, как если бы меня вообще не существовало.

Когда мы остановились на обочине тракта, разделяющего какое-то село на две половины, Милана купила себе у вездесущих торговок что-то сладкое, куда девушке без этого. Я краем глаза за ней приглядывал, так, на всякий случай. Мало ли что может случиться.

Деньги у Миланы были, правда, совсем немного. Те, что я у мужиков забрал. Сущие гроши, горстка меди, среди которой от силы была парочка серебряных контов. До сих пор не могу понять, почему мне пришла мысль потребовать с них деньги. Выделили они капитала по принципу: лишь бы отвязался. Вероятно, я мог бы стребовать и больше, но мне хотелось не ограбить их, а окончательно добить, пусть и без помощи кулаков.