— Спасибо, сэр. За вашу доброту и помощь.

Взглянув на него, я поняла, что приветливым его не назовешь. Он выглядел даже более жестоким, чем тот волк.

— Уходи, — сказал он. В его глазах снова появился зловещий блеск, хотя теперь юноша выглядел не таким затравленным. — Если не уйдешь прямо сейчас, ты покойница.

Не знаю, предостерегал он меня или угрожал. Так или иначе, мне не потребовалось говорить дважды. Я выскочила из переулка в сторону лавки и не оглядывалась до тех пор, пока не добежала до ее дверей. Разумеется, она была закрыта.

Всю дорогу обратно в отель, все то время, пока миссис Хорн отчитывала меня за задержку и за то, что я плохая горничная для леди, я мысленно все еще находилась в том переулке, снова и снова перебирала в памяти все случившееся и пыталась побороть страх, охватывавший меня при попытке хоть немного во всем разобраться. Я не понимала, что произошло в переулке, что там делал волк, что было на уме у молодого человека, который вроде бы спас меня, но при этом угрожал. Даже укладываясь в постель, я все еще обдумывала это. Должно быть, волк — это своего рода необычная случайность, а человек, который меня спас… ну, вполне возможно, что это все-таки матрос. Одетый лучше, чем другие, но точно так же любящий выпить лишнего.

Нo я не могла выкинуть происшедшее из головы до тех пор, пока внезапно не сообразила, что это моя последняя ночь в Англии.

Эта мысль резко вернула меня в настоящее. Я аккуратно подоткнула под себя тонкое одеяло и стала думать о том, что покидаю навсегда. Мою родную деревню. Маму. Поля пшеницы, где играла когда-то. Дейзи и Мэттью. Всю мою прежнюю жизнь. Предстоящее путешествие мне казалось теперь более опасным и пугающим приключением, чем то, что случилось в переулке.

И все же я знала, что мне наконец-то выпал шанс начать новую жизнь. Возможно, единственный шанс.

Нет, еще не поздно повернуть назад. Но я этого не сделаю.

10 апреля 1912 г.

Прекрасное весеннее утро на морском побережье — я мечтала об этом всю свою жизнь. В романах подобные сцены описывают такими словами: воздух свеж, а на голубой воде пляшут солнечные зайчики. На своем темном чердаке я представляла себе такую картину тысячу раз, и сегодня утром первое, о чем я подумала, — что наконец-то я увижу океан!

Но так близко к земле океан вовсе не голубой. Он того же коричневого илистого цвета, что и мельничный пруд, с одной только разницей — волны жутковато-зеленого оттенка. Порт для молодой девушки вовсе не мирный оазис, тут людей больше, чем было вчера на вечерних улицах. Люди бедные, люди богатые, изящные кружева против грубых домотканых платьев, а вместо запаха моря в воздухе висит тяжелый запах пота. Люди что-то кричат друг другу, кто радостно, кто сердито, но лихорадочная энергия толпы не дает отличить одно от другого. Гавань забита судами до отказа, и среди них наш лайнер — самый большой из всех. Этот пароход — единственное украшение порта. Черный с белым, ярко-красные трубы почти достают до неба. Он такой громадный, такой грациозный, такой безупречный, что трудно представить себе, будто он создан руками человека.

Скорее, он похож на горную гряду. По крайней мере, на то, как описываются горные цепи в романах. Я-то сама ни разу их не видела.

— Хватит бездельничать, Тесс, — говорит леди Регина, жена моего хозяина, виконта Лайла, обожающая всем обо всём напоминать. — Или ты хочешь, чтобы тебя оставили в порту?

— Нет, мэм.

Опять поймали на витании в облаках. К моему счастью, сегодня леди Регина не набрасывается на меня так, как обычно. Может быть, заметила кого-нибудь из своих светских знакомых и не хочет, чтобы ее застукали за тем, как она устраивает служанке публичную головомойку.

— Мама, вы забыли. — Ирен, старшая дочь, примерно моего возраста, некрасивая, но с умным лицом, неуверенно мне улыбается. — Раз уж она моя горничная, вы должны называть ее Дэвис. Это более уважительно.

— Я буду уважать Тесс, когда она этого заслужит.

Леди Регина уставила на меня свой длинный нос, пока я торопливо их догоняла, поудобнее перехватывая свою ношу; шляпные коробки сами по себе не тяжелые, но нести четыре одновременно — это немножко слишком. В этом году модные шляпы чересчур велики.

— Это кто, Перегрин Льюис? — спрашивает Лейтон, единственный сын и наследник семейства Лайл, длинный и тощий, почти костлявый, с острыми плечами и локтями. Он всматривается в окружающую нас толпу и улыбается так, что у него изгибаются усы. — Полагаю, провожает тетушку. Начищает ее сундуки и умоляет присылать ему открытки. Только гляньте, как он вылизывает ее башмаки и лебезит перед ней! Противно.

— Он не унаследует состояния родителей, поэтому должен быть внимателен к родственникам. — Ирен, сжав ручки в кружевных перчатках, поднимает глаза на брата. Она всегда такая робкая, даже когда пытается за кого-нибудь заступиться. — У него нет твоих преимуществ.