В театре Май не появился, начали репетировать без него. Маша решила не врать Пасизо, рассказала все как есть. Пасизо в перерыве дозвонилась в справочную Склифа и узнала, что Суздальцева Анастасия Николаевна сегодня утром скончалась.

Отрабатывать дуэт с Борькой Маша не смогла, ноги стали ватные, разболелась голова. Пасизо не кричала, наоборот, подошла, обняла за плечи.

– Не переживай так. Все бабушки когда-нибудь умирают, даже очень любимые. Это печально, но с этим приходится мириться. Есть вещи гораздо более страшные. Май молодой, сильный, талантливый, у него вся жизнь впереди.

– У него никого, кроме бабушки, не было. Родители…

– Знаю.

– Ада Павловна, я не представляю, как он сможет жить теперь один в этом их жутком подвале, – Маша не выдержала и заплакала.

Пасизо погладила ее по голове.

– Про подвал тоже знаю. Много раз предлагала ему переехать в общежитие, там хотя бы тепло, чисто.

– Не мог он оставить бабушку, возился с ней, как с младенцем, она в последнее время стала совершенно беспомощная, он мыл ее в корыте, горшки выносил.

– Вот Господь и прибрал, – со вздохом прошептала Пасизо и быстро, незаметно перекрестилась. – Ладно, похлопочу опять насчет общежития. С похоронами профсоюз поможет. Все, Маша, хватит рыдать, лучше разыщи Мая, его сейчас нельзя оставлять одного. И вот что, я до семи буду в театре, потом дома. Как найдешь, дай мне знать.

Маша нашла его в Склифе, возле морга. Он сидел, съежившись, на спинке заснеженной скамейки, как продрогший птенец на жердочке. Смотреть на него было невыносимо, говорить он ни о чем не хотел, и Маша испытала некоторое облегчение, когда к ним подошла тетка в телогрейке поверх халата, позвала внутрь здания оформлять документы на покойницу.

Потом он снова уселся на спинку скамейки и заявил, что ему нужно побыть одному. Больше не сказал ни слова. Маша сидела с ним, пока оба совсем не окоченели, наконец, ей удалось дотащить его до трамвайной остановки. Часам к шести она привезла его в театр. Там он слегка оттаял, выпил горячего чаю в буфете, вместе с Пасизо отправился в профком.

– Все, иди домой, отдохни, хватит с тебя, – сказала Пасизо Маше. – За Мая не беспокойся, сегодня переночует у меня, завтра переедет в общежитие, я уже договорилась, место для него есть.

Никогда еще она не чувствовала себя такой усталой и опустошенной. Мама спала после дежурства, Васи и папы дома не было. Карл Рихардович вышел в коридор, спросил ее про Мая, она рассказала.

– Бедный мальчик. Но знаешь, это нормально, когда внуки хоронят стариков. Значительно хуже, если наоборот.

– Да, наверное, – кивнула Маша, – но для Мая сейчас это слабое утешение.

– Сейчас – да, потом, позже, он поймет. Сколько ему? Девятнадцать?

– Да, он мой ровесник.

– Ну вот, вся жизнь впереди.

Карл Рихардович говорил то же, что Пасизо. Конечно, они были правы, и других утешений не придумаешь. Маша, когда сидела с Маем на жердочке у морга, вообще не могла сказать ни слова, молчала и шмыгала носом. Множество слов крутилось в голове, но они казались пустыми, банальными, неуместными на фоне боли, которую чувствовал Май.

– Я сегодня случайно купил ананас, – внезапно произнес Карл Рихардович, – настоящий, свежий, и еще кое-что вкусное. Один не справлюсь, может, составишь компанию?

Маша вошла в его комнату и увидела на журнальном столе, накрытом белой скатеркой, вазу с фруктами, шоколад, бутылку вина, три бокала, подсвечник с толстой свечой.

– Карл Рихардович, у вас день рождения? – спросила она смущенно.

Он чиркнул спичкой, зажег свечу, улыбнулся, отрицательно помотал головой и сказал что-то по-немецки, очень тихо.

Маша учила немецкий в училище, но не поняла ни слова.

– Моему старшему сыну сегодня исполнилось восемнадцать, – повторил доктор, опять по-немецки, но медленнее и громче.

– У вас есть дети? – изумленно прошептала Маша по-русски.

– Были. Два мальчика, старшего звали Отто, младшего – Макс. И жена была. Эльза.

– Что значит «были»?

– То и значит, Машенька. Были. Погибли, все трое, – он открыл бутылку, налил себе и Маше. – Давай-ка помянем моего Отто.

Они выпили не чокаясь. Доктор положил Маше в маленькую десертную тарелку клинья ананаса.

– Это давно случилось? – осторожно спросила Маша.

– В июне тридцать четвертого.

– Вы никогда не говорили…