Маша поймала себя на том, что ждет, когда кто-нибудь предложит выпить за товарища Сталина. Прислал букет, лично поздравил по телефону… Прямо сцена из кинофильма.

«Если бы это было кино, – думала Маша, – все бы сейчас плакали и смеялись от счастья, произносили восторженные благодарные речи, а потом хором исполнили бы песню „О великом друге и вожде“. Когда я говорила с ним, чувствовала себя как будто не собой, кем-то другим. Героиней фильма… Интересное чувство, только прошло очень быстро. Голос у него, конечно, приятный, но шутки какие-то несмешные».

Вася вернулся в кресло, продолжил листать журнал. Илья, Карл Рихардович, папа и мама ушли курить на кухню. Евгений Арсентьевич задремал на кушетке в углу. Пасизо рассматривала пластинки. Настасья собирала со стола посуду. Катя подсела к Маше и шепотом спросила:

– Какой у него голос?

– Спокойный, ласковый.

– А вдруг он правда не знает? – шептала Катя. – Ему врут, от него скрывают все эти ужасы, ну не может злой человек выращивать розы. Я, когда была маленькая, мы дачу снимали, там хозяйка цветовод, она говорила, цветы чувствуют людей, у злых вянут, особенно розы… Вот смотри, столько врагов осудили. Это же не просто так. Это он пытается защитить нас от них.

– От кого?

– От врагов, конечно! Эх, дура я трусливая! Вот все молчат, и он ничего не знает. В милицию бесполезно, там тоже могут быть враги. Слушай, а что если я напишу прямо ему, а? Они творят ужасы у него спиной, прикрываются его именем.

– Нет!

– Почему?

– Ему не передадут.

– Как? А твой Илья? Он ведь может лично ему в руки?

– Нет.

– Ты же сама сказала, хороший голос, ласковый… Ну подумай, зачем ему притворяться добрым?

– Не знаю.

Сзади подошла Пасизо, положила им руки на плечи.

– Девочки, давайте займемся посудой, поможем Настасье Федоровне. Домработница ушла, а тут целая гора.

Обернувшись, Маша поймала взгляд Пасизо и поняла, что она слышала весь их разговор.

Катя молча терла стаканы. Когда они остались с Машей вдвоем на кухне, сказала:

– Не понимаю, что на меня нашло? Так вдруг захотелось пожаловаться доброму-ласковому. А жаловаться нечего. Сама виновата, влюбилась в грязную скотину, сочинила себе прекрасного принца. Никто меня на эту дачу насильно не волок, наоборот, ждала, готовилась, как Наташа Ростова к первому балу, нарядилась, надушилась, дура…

– Ни в чем ты не виновата, но писать не нужно.

– Все-таки, думаешь, он знает?

– Кто я такая, чтоб судить? Судить, рядить и огороды городить… – пробормотала Маша, раскладывая в ящике вилки.

Катя вытерла руки, закурила.

– Ладно, все хорошо. Я не залетела, никакой дряни от них не подцепила. Жива, здорова, танцую пионерку Олю во втором составе…

– В первом.

Вошла Пасизо, села на табуретку, взяла папиросу.

– Ада Павловна, как в первом? Не может быть! Я сегодня утром списки видела, – всполошилась Катя.

– Завтра новые вывесят. Света Борисова в больнице. Аборт легальный, по медицинским показаниям, но сделали неудачно. Осложнения серьезные. Вы бы поменьше болтали, обе. Ваше дело танцевать, а не языками трепать.

Посуду помыли, стол накрыли чистой скатертью, посередине поставили вазу с цветами. Евгений Арсентьевич проснулся, зевнул и громко сказал:

– Шикарные розы, давно ни видел таких огромных букетов, двадцать штук.

– Сколько? – тревожно переспросила Настасья.

– Ровно двадцать, – подтвердил Вася.

– Да быть не может! Нельзя на свадьбу четное число, примета скверная, только на похороны четное приносят… – Настасья, шевеля губами, принялась тыкать пальцем в каждый цветок. – Верно, двадцать. Чего же он, считать, что ли, не умеет?

– Мамаша, перестань, все в порядке, – одернул ее Илья.

– Глупости, пустое суеверие, – сказала Пасизо.

– Конечно, глупости! Товарищ Сталин материалист, в приметы не верит! – бодро подхватил папа.

Карл Рихардович стоял рядом с Ильей, Маша услышала, как он шепчет:

– Не выдумывай, никаких намеков… Приказал кому-то из прислуги, никто не считал, четное, нечетное, нарезали, завернули в бумагу…

Катя грациозно перегнулась через стол, вытянула из воды одну розу, стряхнула капли со стебля и сказала:

– Девятнадцать! Эту я себе возьму, засушу на память.

Слуцкий ждал Илью на конспиративной квартире в Сокольниках. Выглядел Абрам Аронович лучше, чем обычно. Похудел, порозовел, пропала одышка. Одет был в темно-коричневый, ладно скроенный костюм, и пахло от него хорошим мужским одеколоном, явно не «Тройным» и не «Шипром». Крепко пожав Илье руку, он поздравил его с женитьбой и тут же принялся возбужденно рассказывать, что теперь каждое утро делает гимнастику, обливается прохладной водой, не ест сладкого и жирного.