— Это тебе, — сказал Колюха, протягивая ягоды Ире.

— Ой, что ты, Колюха, зачем? — хотела отказаться Ирочка, но вдруг что-то произошло в ней, она пристально, чуть сощурясь, посмотрела на смущенного Колюху и подставила ему обе ладошки.

Ягоды упали на них, раскатились и стали будто еще крупнее и ярче. Ира поднесла ладошки ближе к лицу, долго рассматривала ягоды, а когда снова подняла глаза на Колюху, в них светилось удивление. Ей хотелось о чем-то спросить Колюху, и вопрос вот-вот сорвался бы с ее раскрытых в недоумении губ, но она пересилила себя. Вместо этого Ира обрадованно сказала:

— Спасибо, Колюха. Я никогда не видела такой красивой земляники.

«Вот только, — хотелось Ире добавить, — как ты сумел одной рукой набрать полную горсть и ни единой ягодки не помять?»

Но ей казалось жестокостью лишнее напоминание Колюхе о его беде, и она промолчала. Она не могла догадаться, что Колюха сначала собрал ягоды на жестковатый, с желобком посредине лист лесного лопуха, а потом подставил горсть под желобок, чуть наклонил лист, зажав его острую вершинку большим пальцем, и ягоды по желобку скатились на ладонь. Несколько из них, таких же ядрено-зрелых, разбухших от солнца и земного сока, не уместились в Колюхиной горсти и упали в траву. Там они и остались.

А эти — вот они, в Ирочкиных ладошках, бокастые, спелые, с оголенными сахарно-белыми метками, со сладким густым ароматом.

Ира перевела взгляд на Колюху и улыбнулась. А Колюха смущенно потупился, торопливо спрятал руку за спину. Штанишки его были в росе, тенниска выбилась по бокам из-под пояса и неровно свисала над карманами. Так они с минуту молча стояли друг перед другом — московская девочка Ира, впервые увидевшая живую людскую беду, и мой маленький, однорукий теперь, земляк Колюха.

Венок из колокольчиков на голове у Ирочки успел уже приувять, эфирная голубизна цветков померкла и стихла. А ягоды в Ирочкиных ладонях продолжали гореть, как камешки-самоцветы, в которые кто-то ухитрился влить по капле животворящего лесного тепла.

Солнце поднималось все выше и выше и на глазах преображало лес: из влажно-затененного он становился лучисто-пестрым, птичий гомон все больше уступал место ровному шуршанию веток, сухому реденькому треску и хлопотливому невидимому вспархиванию иволг.

Стайка детишек еще долго виднелась на узкой лесной тропке. Колюха уводил их все дальше, в глубь чащи…

…Отпуск мой пролетел незаметно, настал день отъезда. Собравшись, мы пошли с Ирочкой на станцию. Пошли кратчайшим путем: вдоль Туросенки, к мостику и заводи, за которыми рукой подать до железнодорожного полотна. Вот и опушка леса…

За время отпуска я приходил сюда не раз. Все тут было как и до войны: Туросенка все так же пряталась в краснотал, храня едва ощутимую прохладу. И мостик был тот же. А вот тропки к заводи не было видно. Тропка заросла. Заросла и воронка. А заводь подернулась до половины ряской, среди которой недвижно зеленели листья кувшинки.

Ирочкины друзья провожали нас до самой железной дороги. Там мы расстались, поднялись на насыпь и зашагали к станции. Нам нужно было торопиться, и мы прибавили шагу. Но через минуту что-то заставило меня оглянуться, и я увидел вдали, на бровке полотна, одинокую фигурку Колюхи.

— Ирочка, смотри, — сказал я.

Ирочка остановилась и весело помахала Колюхе рукой. Он тут же отозвался. И до самого поворота дороги нам была видна его поднятая вверх рука.

Это был знак прощания.

А может быть, и знак предостережения?..

Вечером того дня, когда сержанта Степана Жаркова приняли в партию, его вызвал к себе командир дивизии.

— Я согласен с вашим планом поиска, — сказал генерал. — Вы готовы его выполнять?

— Да, товарищ генерал.

— Ну что ж, тогда в добрый час. Желаю успеха. Не напоминаю вам об осторожности, вы опытный разведчик. Скажу только, что не выполнить это задание нельзя.

— Понимаю, товарищ генерал.

— Тогда — до возвращения с «языком».

— Товарищ генерал, разрешите… — Жарков замялся, подыскивая слова, переступил с ноги на ногу. — Просьбу одну высказать разрешите?

— Слушаю.

— Утром сегодня меня в партию приняли, а билет еще не оформили. Так я хотел… нельзя ли… как бы там ни случилось, все-таки оформить его, чтобы был с моим именем партбилет.

Генерал почувствовал, что не может сдержать волнения. Сжав в своей широкой ладони руку Жаркова, он с силой тряхнул ее несколько раз, пристально поглядел в глаза сержанту.