Шрифт:
Гул одобрения пронесся над рядами молодежи.
— Я и сама думала так же, как вы, а потом поняла, что ошибалась… Это, ребята, очень большое дело: терпение и выдержка. Это — наше испытание. Притаившись, мы сейчас делаем и будем делать большие дела. Мы с вами должны уничтожать оккупантов больше, чем били бы их поодиночке или отдельными группками в городе. Так будем же продолжать работать все вместе под руководством партийной организации комбината, всецело доверяя ей нашу жизнь, нашу деятельность. Вот и все, что я хотела сказать…
Слово опять взял Лысенко.
— Буду кратким, — строго и холодно сказал Лысенко. — Сегодня я говорю с вами как представитель штаба партизанского движения Юга. Мои слова — не дружеский совет, а боевой приказ. Ясно? Приказываю: самочинные выступления прекратить.
— Самочинные выступления? — негодующе прервал его Миша.
— Прежде всего не кричи, — остановил его Лысенко. — А потом ответь: бросить камень в окно Шлыкова, это что — боевая операция?
— Так ведь он изменник!
— Партизанскому штабу видней, как вести себя со Шлыковым. Есть приказ штаба: запретить вам всякие самочинные выступления. Должно быть полное и беспрекословное подчинение моим распоряжениям.
Комсомольцы молчали.
— А сейчас, ребята, я хочу поговорить с вами по душам, — уже другим тоном продолжал Лысенко. — Зарвались батуринцы с этими деталями для компрессоров. Не только собой рискуете: под удар ставите все дело. Боюсь, как бы уже не поздно было. На всякий случай приготовьтесь: каждую минуту за вами могут прийти. Чтобы дома все было в порядке: никаких адресов, писем, записок. Я верю, что в случае чего вы будете молчать. А сейчас — по местам. Но только не все сразу. Первый — я. За мной — Валя и Михаил. Остальные — с другого конца подвала…
Глава XI
Ночью Батурин долго не мог уснуть. Он ворочался с боку на бок, все время раздумывая над тем, что услышал сегодня от Лысенко.
Батурин уважал Лысенко, как родного отца, и готов был верить его словам, что Шлыков — не предатель. Но в глубине души жило сомнение: как мог старый рабочий, большевик взять на себя такую страшную, такую неблагодарную роль?..
«Слов нет, — думал Батурин, — Мишка с ребятами зарвался. Надо было удержать ребят…»
Тревожно было на сердце у Батурина.
Еще было темно, когда раздался резкий стук в калитку. Послышалась громкая ругань.
«Пришли… Обыск!..»
Батурин вскочил, пытаясь еще раз вспомнить: все ли дома в порядке, не осталось ли чего-нибудь подозрительного…
Стук повторился. Младший брат Батурина, пятнадцатилетний Виктор, бросился было к двери.
— Подожди, Витя. Я сам.
В калитку колотили чем-то тяжелым… Проснулась маленькая дочурка Батурина, заплакала. Мать прижала ее к груди, пытаясь успокоить.
— Петя, что это?.. За тобой?
Не отвечая, Батурин вышел во двор.
— Открывай! — зло кричал кто-то. — Открывай!..
Батурин не торопясь отодвинул засов. Глаза резанул яркий луч электрического фонарика. В полосе света Батурин увидел направленное на него дуло револьвера.
— Руки вверх! Где хозяин?
Батурин поднял свою единственную руку.
— Вторую поднимай!.. Стрелять буду!
— Втором мне уже не поднять, — спокойно отвечал Батурин. — Вторую я на войне потерял. Что вам надо?
— Веди в хату. Быстро! — пропуская Батурина вперед и толкая его дулом револьвера в спину, крикнул немец.
Обыск длился долго. Жандармы все перетрясли, выбросили из комода белье, внимательно перелистали книги. Батурин, улучив минуту, шепнул брату:
— Утром разыщи на комбинате Лысенко и расскажи обо всем. Но так, чтобы никто не видел и не слышал…
Витя молча кивнул головой.
Ничего не найдя, жандармы ушли и увели с собой Батурина.
Мальчик готов был сейчас же бежать к Лысенко. Но за окнами едва брезжил рассвет, к тому же Витя понимал, что теперь он единственный мужчина в доме: надо успокоить мать, жену брата и хоть немного прибрать в квартире после учиненного жандармами разгрома.
Стараясь подражать брату, он говорил спокойно:
— Слезами горю не поможешь, мама. Не плачь.
Когда совсем рассвело, Витя сказал матери:
— Мама, мне надо уйти, по делу… Петя велел. Ты не волнуйся. Приляг. Я — мигом. Через два часа буду дома.
Но, как только он открыл калитку, перед ним вырос квартальный полицейский.
— Куда? Марш в хату!
Войдя в дом, полицай грозно заявил:
— Зря носу не показывать на улицу! И никому ни слова о том, что было ночью. Если соседи спросят, отвечать: уехал, а куда — не знаем. Понятно? Иначе всех в лагерь запрячу.