— Всякому овощу свое время, — ответил ему Деревянко. — Давайте, товарищи, не терять времени. Слово имеет Свирид Сидорович.

Не спеша, обстоятельно рассказал Лысенко о событиях последнего времени на комбинате, особенно после приезда Родриана и немецких инженеров.

Когда он кончил, все тот же неугомонный пожилой рабочий спросил:

— Что ж, вы так до самого прихода армии и будете заниматься «тихой войной»? А партизаны за вас будут таскать каштаны из огня?

— Подождите, — остановил его Деревянко, — я отвечу на этот вопрос в заключение. Ряд предприятий, — продолжал он, — как, например, 456-й завод, уже применяет этот метод войны, невидимый, но еще более сильный по своим результатам, чем открытая война, в наших подпольных условиях. На мармеладном комбинате, где немцы ремонтируют танки, бронетранспортеры и автомашины, работают наши русские инженеры и рабочие. Мы, применяя опыт главмаргариновцев, научились делать, например, капитальный ремонт блоков так, что они выдерживают испытание в цехе при приемке, а в боевых условиях при начавшейся стрельбе или быстрой езде выходят из строя. Сменить мотор под огнем или в дороге — это не так просто! Далее, на заводе Седина, где немцы начали делать горные вьюки, рабочие не отстали от других. За их «работу» немцы уже расстреляли директора завода, предателя, в угоду немцам дробившего зубы рабочим. Это тоже неплохо. Надо только не подводить наших людей, если они возглавили то или иное дело в силу необходимости. Вопрос о срыве работы на предприятиях немцев — большое дело. Городской комитет партии будет строго спрашивать со своих членов и комсомольцев за их активное участие в этой войне. Дальше идет борьба за единство наших русских людей и за разложение морального состояния оккупантов. События нарастают с необыкновенной быстротой. Немцы остановлены Советской Армией у Сталинграда и Моздока. Это огромная победа. Мы твердо верим, что разгром зарвавшихся оккупантов близок. Испытания только закаляют большевиков. И мы твердо верим, что наша партия приведет народы Советского Союза к победе над фашизмом…

Забыв обо всем, что ее окружает, слушала Валя эти слова. «Мы здесь, мы живы, — думала она, — партия жива, партия борется, она с нами! Значит, мы победим!..»

Вернемся немного назад. В то памятное утро, когда Виктор после ареста брата добрался, наконец, до Лысенко, тот уже знал об аресте Батурина и всей его прежней бригады. Больше того, Лысенко успел выработать план действий. Когда Витя принес подтверждение, что его старший брат в жандармском управлении, Лысенко решил немедленно вызвать Бутенко.

Дело в том, что накануне вечером из жандармского управления позвонили Штифту и предложили ему на следующий день прислать мастера починить пишущие машинки. Об этом узнал Шлыков, посоветовался с Лысенко, и они решили послать механика точных приборов, Петра Евлампиевича Бутенко: он был единственным человеком на комбинате, который вполне мог справиться с заданием. Но вечером механик рано ушел из цеха, дома его не застали, И разговор с ним пришлось отложить на утро. Утром же, когда Лысенко узнал об аресте Батурина, задание о присылке в жандармерию мастера оказалось как нельзя более кстати.

Для предстоящей работы едва ли можно было найти более подходящего человека, чем Петр Евлампиевич Бутенко. Это был скромный, честный, горячо преданный партии человек. На него можно было вполне положиться. Разговор Лысенко с ним был очень краток.

— Сегодня тебе, Бутенко, надо пойти в жандармское управление.

Бутенко вскинул на Свирида Сидоровича свои большие темные глаза и спокойно ответил:

— Хорошо. Какое задание?

— Заданий будет два. Первое — официальное: починить пишущие машинки. Второе — посложнее. Сегодня ночью арестована батуринская бригада. Их взяли жандармы. Надо постараться разузнать, кто предал батуринцев. Ты ведь знаешь немецкий?

— Плоховато, Свирид Сидорович, — словно извиняясь, ответил Бутенко.

— Все-таки хоть немного знаешь. Ну, тебе и книги в руки. Отправляйся в управление, с работой не спеши. Гляди в оба глаза, слушай в оба уха. Не забудь почитать бумажки в машинном бюро, если, конечно, представится возможность. Не показывай вида, что знаешь немецкий. Будь осторожен. Постарайся, разузнай, какой мерзавец выдал батуринцев… Понял, Бутенко?

— Понял, Свирид Сидорович. Когда надо уходить?

— Сейчас же. Бери инструменты и отправляйся. Дай-ка руку на прощанье, дорогой. Кто знает…

— Да что вы, Свирид Сидорович! Что вы! Пустое… Вот только обидно: немецкий плохо знаю…

Взяв у Штифта сопроводительную бумажку и захватив свой маленький саквояжик, Бутенко отправился в жандармское управление. Начальник комендатуры фельдфебель Уль подписал ему пропуск, указал номер комнаты машинного бюро, и Бутенко оказался в длинном полутемном коридоре. Ему было не по себе: Петр Евлампиевич потом признался, что у него мурашки по спине забегали — ему казалось, что он не выйдет отсюда. Когда он шел по коридору, встречные немцы удивленно оглядывались на него, но никто его не остановил.

В машинном бюро машинистки показали ему несколько неисправных машинок и попытались было заговорить с ним по-немецки. Бутенко, сконфуженно улыбаясь, ответил, что, к сожалению, не знает немецкого языка. Это было сказано с такой подкупающей улыбкой, что машинистки поверили и, не стесняясь, громко говорили при нем о странном русском мастере, который, судя по длинным волосам, вероятно, был когда-то художником или музыкантом…

Бутенко осмотрел машинки и заявил:

— Вот эту я починю сегодня. Этой займусь завтра. А над третьей, что стоит в шкафу, придется повозиться: надо сменить кое-какие детали. Поэтому я просил бы выдать мне пропуск на неделю, чтобы не беспокоить каждый раз господина фельдфебеля из комендатуры.

И это было сказано с такой непосредственностью, что никто не стал возражать. Солдат из охраны принес Бутенко временный пропуск на десять дней.

Механик приступил к ремонту машинок. Он работал не спеша, размеренно и четко. Первая машинка, которую он сдал, оказалась в полном порядке, и немецкий ефрейтор, принимавший работу, покровительственно похлопал его по плечу.

Склонившись над второй машинкой, Бутенко старался внимательно прислушиваться ко всему, что делалось и говорилось вокруг. Но за весь день он ничего интересного не услышал: немецкие машинистки работали молча, изредка перекидываясь незначительными фразами.