— Первое: много держите скота. Спрашивается: как его кормить? Хочешь не хочешь, а пасете на колхозных пастбищах. Примеры? Нурмаханов Нияз. Скот был замечен на верхнем джайлау. Почему, товарищ Байтемиров, не составил акт? Предлагаю: составить акт, рассмотреть на правлении, наложить штраф. Второе: дисциплина. Никто не хочет работать. Склад строить — надо людей приглашать. Деньги вам не нужны, это ясно. Зачем деньги, когда барана продашь — шестьдесят рублей в кармане. Предлагаю: определить наличие собственного скота и довести поголовье до нормы. Излишки взять по закупочным ценам. Третье: откочевка скота… Четвертое: строительство детского сада… Пятое: электричество…

Старики просыпались. Они жевали табак, прополаскивали рот табачной слюной и плевались длинной струей почти в самые ноги баскарме. Они усмехались. Зачем говоришь такие вещи? Чабан не знает, когда кочевать? Зачем качаешь воздух? Зачем учишь чабанов, как ребят? А ты, сельсовет в галифе, зачем киваешь своей большой башкой? Забыл, как сам пас овец? Сколько лет на коня не садился? А ты, инженер, что смотришь в рот баскарме? Зачем слова ловишь, как птичку? Что такое говорит баскарма?

Чабаны усмехались и переглядывались. Зачем ругаешь нас, баскарма? Ты скажи, как без баранов жить? Мясо кушать надо? Шерсть надо? Посмотри, сколько детишек в каждом доме, — обуть-одеть их надо? Кошму валять надо? Рубашку-штанишки купить надо? Чай-сахар надо? Книжки в школу купить надо? Зачем так кричишь? Ты скажи лучше: почему электричество прошлый год обещал, а его и сейчас нет? Почему чабанам в горы фрукты-овощи не завозишь? Чабан огурец видел? Помидор чабан видел? Да, чабан не хочет пасти на дальних джайлау. А почему не платишь ему больше? Хочешь ближнюю отару пасти — получай меньше, на дальнюю — давай больше. И тогда не надо кричать будет, сам чабан скажет: дай мне дальнюю джайлау. Почему, баскарма, забыл материальный интерес? Склад строить, говоришь? А почему платишь мало? Почему плотникам деньги в руки, а колхозникам записку пишешь, а потом вычитаешь? Зачем штрафы придумал?

Председатель говорил фразами короткими, речь разбивал на пункты: первое, второе, третье, но остановиться не мог. Старики полоскали рот табачной слюной и остервенело плевались. Дети носились вокруг и шумели, не обращая внимания на окрики взрослых. Молодые устало и нервно зевали. Пора бы кушать, чай пить, а баскарма все говорит и говорит. Надо еще акт комиссии утверждать, принимать решение. Скорей кончай. Чай пить надо. Кричи не кричи, а чай пить надо. Баскарма взмок от жары, шея красная, как огонь, а кончить не может. Ну кончай скорей, чай пить надо!..

Зарлык отвел коня в сторону, вскочил в седло и взмахнул камчой.

— Это кто уходит с собрания? — заорал вдруг Урыльцев. — Минуту подождать не можешь? Как фамилия? Орозбаев? Сын Мурата Орозбаева? Вот вам еще пример. Вопрос: какое право имеет чабан отдавать отару? Мы знаем Орозбаева, авторитетный товарищ, коммунист, инвалид. Мы уважаем товарища Орозбаева. Колхоз пошел ему навстречу и помог с путевкой. А что он сделал в ответ на заботу? Сам отдыхает в санатории, а отару отдает на откуп. Это его частная собственность? Может, он согласовал вопрос с заведующим участком? Жиренше, скажи, ты давал распоряжение, чтобы отара пошла в другие руки? Нет. Сыну, говорите, передал? Ничего не знаю. Сыну или дочке, ничего не знаю. Тем более сын в школе учится. Пускай учится. Пускай думает о пятерках… Перейдем к следующему пункту — девятому…

— Пятнадцатый, — уточнил кто-то.

— Хорошо, пятнадцатый…

Зарлык смотрел на председателя и ни слова не слышал. Баскарма двигал ртом, как рыба, открывал и закрывал его, вращал глазами-шариками, шевелил бровями и, наверно, что-то говорил, но Зарлык не слышал, потому что кровь шумела в ушах. Кровь не только шумела, она гудела и кричала, бурными толчками ударялась в сердце. Она носилась в горячем теле, как пожарная машина. Руки Зарлыка побелели в суставах, сжимая камчу. Что делать? Куда бежать? К кому взывать?

По черным склонам гор катились кровавые круги. Они расходились по небу, дрожали и полыхали сухим огнем, расплываясь все дальше. Чабаны поднимались с земли, раскоряченно переминались с ноги на ногу. Они не расходились. Они сбились теперь в кучу и кричали, размахивая руками. Председатель Урыльцев пошел к «газику», пошел молча, ни с кем не прощаясь. За ним, пожимая всем на ходу руки, торопились Тюранкулов — техника, Жолдыбаев — сельсовет и Жиренше — участок. Парторг Узанов влез на коня и запылил сбоку…

Зарлык понял — собрание кончилось. Он вскочил на коня и помчал в горы. Он летел, привстав на стременах, и неистово охлестывал коня. Лицом, шеей, грудью, всем телом наваливался он на упругий, плотный холодящий воздух. Он летел к вершинам, окованным сверкающим серебром. Он задыхался от бессилия. Зачем эти горы, солнце, снег, зачем это чистое синее небо, когда есть такие люди, как Урыльцев? Зачем?..

Конь понес его медленнее. Подъем становился круче. Камни, серые, ржавые, покрытые мхом, лежала, как овцы, уставшие от восхождения. С каждым шагом отваливались куски каменистой породы и с шорохом — сперва нарастающим, а потом замирающим — скатывались вниз. Конь приседал на задние ноги и дрожал всеми мышцами. Он осторожно переставлял передние ноги и ощупывал ими тропу, как руками. Крутизна кончилась — впереди ровная площадка.

Зарлык слез с коня и огляделся. Горные отроги сбегали вниз, распростертые как крылья. Чуть повыше лежали снеговые склоны и поля. Из-под снега пробивалась местами трава. Тонкими сверкающими нитями ветвились в траве ручьи. Воздух был разрежен, резок и чист, и легким гулом разносились в нем поднебесные шумы — таяние снегов, шелест ручейков и движение камней. Внизу расстилались холмистые пастбища, а слева, за отрогом, виднелся краешек поселка — белые фермы и несколько домиков вдоль темной полоски реки.