Харжа с приятелем шарили по карманам отключившегося Витюхи.

— Эй! — крикнул им Федор.

Жиганий напарник быстро оценил обстановку.

— Харжа, ноги! — проговорил он и пошел прочь.

Но жигану стало «западло» удирать. Он сверкнул черными глазами и ощерился.

— Канай, бычара! — захрипел он нарочито, чтобы голос показался страшней. — Канай отсюда — ты ничего не видел!

Степанов был в тапочках.

— Пы-поди-ка... — поманил он Харжу.

Харжа встал и двинулся к Федору.

— Биться хочешь?! — зарычал он угрожающе. — Сейчас ты у меня на «перо» сядешь...

Жиган умел сам себя довести до бешенства: у него даже пенка на губах показалась.

Он вытащил из кармана выкидной нож, но... нежданно блатная игрушка подвела; лезвие не вышло. Федор ударил, и чернявая башка прыгнула, как мячик, чудом не оторвавшись от Харжиного тела. Степанов разжал кулак и пошевелил пальцами. Харжа валялся у его ног без признаков сознания. Федор взял его за брючный ремень и, вынеся на улицу, бросил в кустах. Вернувшись во двор, он поднял Витюху, отряхнул и рассовал ему по карманам выпавшие деньги.

Отведя Витюху домой, Степанов вернулся к себе, убрал щи в холодильник и достал с шифоньера баян. Всегда, когда он бывал не в духе, Федор музицировал; Маша об этом знала и не мешала ему, а только просила закрываться в спальне. К тому же ее выручала профессиональная глухота: работала она ткачихой.

В этот день Маша тоже урвала курицу. Войдя в прихожую, она обессиленно плюхнулась на стул и сразу сбросила босоножки:

— Ну и жарища! — она помяла руками свои ступни. — Представляешь, у нашей Спириной сегодня был обморок!

Федор отложил баян и мрачно усмехнулся:

— Здесь у двоих ты-тоже... обморок был.

— Что? — не расслышала жена.

— Ничего... Я кы-курицу отхватил.

— И я! — Маша счастливо рассмеялась.

Маша радовалась, что отдыхают ее наболевшие за день подагрические шишечки, что муж дома и что у них теперь целых две курицы. Она умела радоваться по самым незначительным поводам — с такими людьми легко живется, если они не слишком болтливы. За Машей водился этот грешок, к тому же говорила она, как все ткачихи, слишком громко. Но сегодня, увидев Федора с баяном, она оставила на потом все фабричные новости и отправилась пока что на кухню, совещаться с курицей об ужине.

Любовь Степанова к музыке, увы, была безответной. Однажды он прочитал объявление, что городок формирует "сборную" по художественной самодеятельности для выступления на районном смотре. Как ни отговаривал его Сергеев, упрямец в назначенное время явился в клуб на пробы. Там сперва отгремел наш ВИА "Кварц", а потом началось заслушивание солистов. Дошла очередь и до Степанова. Он сыграл какое-то вступление со многими очевидно незваными нотами, потом наклонился к микрофону и мощно проревел:

— И где мне взять ты-такую пе-е-есню?!.

Реакция в клубе была оглушительной, в смысле всеобщего продолжительного хохота. К счастью, наша многотиражка это выступление не комментировала; она обрушилась почему-то на «Кварц», съязвив, что «его игра потрясла стены зала, но не сердца слушателей».

Неудачу они с Сергеевым заливали спиртом. Федор сокрушенно чесал в затылке, сопел и, наконец, нашел объяснение провалу:

— Эх, не ту я пы-песню приготовил.,.

— Брось, — возразил Сергеев, — ту, не ту — какая разница? Ты одним пальцем три кнопки нажимаешь... Тебе, Федь, с такими ручищами только в барабан стучать.

Федор обиделся:

— Сы-сам ты барабан... А ежели душа просит?

— Ну... ежели душа... — Сергеев отступился. — Ладно, шут с ней, с музыкой. Ты лучше "соври" что-нибудь.

Сергеев знал, как сменить тему: подобно большинству заик, Степанов любил в подходящей компании побалагурить. Просить его рассказать про какой-нибудь «случай» из жизни обычно дважды не приходилось. Так и на этот раз: Федор задумался, постепенно проясняясь лицом. Машинально при этом он открывал банки с Машиными припасами, отковыривая железные крышки одними пальцами (вот где они были хороши!). Наконец он улыбнулся:

— Хошь, расскажу, как я кы-кофе пить научился?

— Валяй.

— Вот ты га-воришь, я плохо на баяне играю. Зато сам ны-научился — я ведь са-моуч-ка, до всего сам дохожу... Погоди, давай сперва вы-вмажем...

Федор влил в себя полстакана «невожено-го-> спирта и слегка прослезился.

— Так вот, — продолжил он, проморгав-шись. — Родом я, ты знаешь, де-ревенский. Пы-подушкино, такая деревня была... Как паспорт получил, в гы-город подался, в училище. Жили в общаге с па-цаном одним. Степуху мы получили пы-первую... Он говорит: «Давай пропьем». А я ему: «Па-годи. Водку мы да-и так сто раз пили. Давай лучше кы-кофе купим, как га-родские. Ты его пробовал?» — сы-прашиваю. Он: «Нет». И я ны-нет. Купили пачку, а как его жи-жрать-то? «Давай сварим»; — «Ды-давай». Сварили в ка-стрюле, а вода чичерная и воняет. Мы эту воду сы-слили и опять вски-пятили. Опять черная. Несколько ры-разов пришлось кипятить. Потом лы-ложками тую гущу съели... Гы-гадость! С тех пор кы-кофе не люблю.