В июне (нет, в июле) Булен вдруг сказал ей, что от английского офицера знает, что сотрудники института в Берлин-Бухе арестованы («Американцы, — кашлянул Булен, — интересовались судьбой, это все точно»).

Конечно, она и сама знала. Разве сердце не умеет слышать? Знала, что, когда надеется — вот, он едет по разбитому автобану, на Запад, на Запад, вот, он шутит с американскими офицерами, вот, ему выправляют паспорт — вас ждет лаборатория в Йеле, хотите наведаться до отъезда в Берн? в Интерлакен? Почему бы и нет? — когда надеется, сердце, жалея ее, молчит. Но это не означает — не слышит.

И слышало верно: он, в самом деле, все-таки сдвинулся с места. Он ехал на авто с образцами препарата (последняя формула), зафиксированными этапами экспериментов (московские исследования с 1933 по 1936-й, и ежегодные, с 1937-го, — берлинские), он вывез даже малый облучатель (ему доверял) — он не одну неделю уговаривал Тимофеева ехать вместе, но тщетно, он ехал навстречу американским войскам еще до 16 апреля. Он хотел осчастливить Ольгу — и звонил ей, чтобы крикнуть — я в дороге! Документы для огрызающихся немцев? Были. Тимофеев достал немыслимые (с ясным намеком о спасении имущества института). Документы для победителей? Разве Илья не болтал с мисс Йо-йо на королевском английском с шести лет, объясняя ей особенности русских народных названий речной рыбешки?

Ольга не знала, что Илья, в самом деле излечивший туберкулез, плох стал глазами. Ночные бдения? Рентген? Вдруг из-за этого он свернул неверно? Или дальний объезд? Дорога на Мариендорф? Он ехал и видел военных — смешные они, эти американцы! Улыбчивы и веселы!

«Ну что, вылезай, папаша!» — сказал «американец» с рязанским лицом.

А если он жив? вот о чем она думала. И? — смотрела на Булена (он подолгу бывал под Мюнхеном, в Фабендорфе в 1948-м, 1949-м), знала, что он с паспортом Фреймана съездил в Берлин (американо-англо-французскую часть). Чувствовала муть — как будто бы отравилась дрянью. Нет, так действует на нее буленовский загар, гогот при быстрой ходьбе, железные лица стажеров фабендорфской школы («Ты не видела наших барышень!») и теперь уже почти американская улыбка. У? — спрашивает он, когда ей совсем тяжело, — в Америку?

Многие из всегдашних знакомцев разъедутся. Джейсон — в Лондон. Шабонэ — в монастырь. Божидаров — уже в Америке. Штау? Разве ты помнишь такого? Околович в Германии. А Болдырев?

В 1950-м в Мюнхене заговорит радио по-русски. Булен будет увлечен поначалу, но скоро приестся. Впрочем, выраженьице «марксистско-ленинская жеванина», кажется, придумал он. Объявится Штау. Он показал, что из жеванины можно все-таки извлечь огненный перчик — терпеливо коллекционировал цитатник от Маркса до Калинина, не минуя, разумеется, Ульянова, — первый тираж напечатают тогда же в 1950-м, но вполне развернется в 1957—1959-м — петитом для любознательных морячков из Одессы, Новороссийска, Крысограда, Ревеля, Князьгорода-Кенигсберга. «Идиотизм деревенской жизни» (ну, конечно, из Крысиного манифеста). «Какой народ больше всего сделал, то никто не станет отрицать, что этим народом являются англичане» (Карл Маркс. «Они предпочитают работать и играть в крикет, — прибавляет Штау, — им было бы жалко пустить плоды своего труда под хвост коммунистического призрака»); «Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв грядущей революции» (Ленин, он же Крысач Первый, за месяц до отречения Императора); «Не будь войны, Россия могла бы прожить годы и даже десятилетия без революции» (снова Крысач Первый — «Даже десятилетия!» — не может не воскликнуть Штау); «Идя из библиотеки, Ильич обычно покупал две голубые плитки шоколада с калеными орехами» (Из воспоминаний Мышильды-Крупской. «Интересно, — скромно вопрошал Штау, — почему устроенное Ильичом государство так и не смогло освоить выпуск такого шоколада?»); «По воскресеньям среди петербуржских рабочих считалось хорошим тоном прогуливаться с тросточкой по Невскому проспекту…» (Калинин). Всякое, всякое… В рот — не шоколадки, а негашеную известь…

Кстати, именно Штау упросит Буленбейцера выступить с лекциями для немцев в Мюнхене, Штутгарте, Саарбрюккене, Мангейме, Франкфурте, Вуппертале, Ганновере, Бремене, Гамбурге — «Сущность коммунизма», «Чингисхан и коммунизм», «Почему страдает Россия?» — гонорары не станут лишними при переезде.

В 1951-м Булен и Ольга распростятся со своим интерлакенским домом. Вроде бы Америка далеко от Европы, но там — тарахтел Булен — сейчас форпост борьбы. Дело Розенбергов? Его увлечет. Этель (в провинциальной шляпке) Розенберг — актриса (ну, конечно!), певица (ну, разумеется!) А Юлиус Розенберг? Инженер. Таскал что плохо лежит.

Может, без шуток? — Ольга попросит (ведь казнь Розенбергов состоялась, это 1953-й). Но как? Кричали, что антикоммунизм — век пещерный. Вот испугали. Подлили, что в Америке угощают соусом антисемитским. Да ну? — власти Америки — отпетые жидоеды. Кукиш вам! Главный судья Кауфман и государственный обвинитель Саймон благоразумно (и предусмотрительно) оказались евреями.

«Я всегда утверждал, — наклонялся Булен к их американскому приятелю Спегенбергу, — что евреи могут быть порядочными людьми, если, конечно, не морочить их восприимчивые головы каким-нибудь пламенным крысовизмом. У?» — «И не забывайте, — вступал на правах старого друга, а теперь и соседа по набережной во Фриско Божидаров, — что это первый смертный приговор за шпионаж в Америке над гражданскими лицами!» — «А как же ходатайство о помиловании? — скажет Ольга. — Альберт Эйнштейн? Томас Манн? Римский папа? Только не говорите мне, что это одна масонская ложа!» — «Оленька, — корил ее Булен. — Так им бы лучше выступить в защиту Ильи. К тому же он не крал чужих секретов…»

Парижскую квартиру Булен удачно продал кузену Николя — последний вновь женился. «На ком же?» — спросит Ольга, мысленно высчитывая возраст кузена. — «На актерке». — «И как зовут счастливицу?» — «Джульетта…» — «Ну, разумеется, для ромео Николя…» — «Джульетта Мазина». — «Наш шестидесятилетний старикашка?! Она уже звезда?» — «Нет, не на ней, на ее… сестре… у-у… племяннице…»

Почему бы не последовать доброму примеру? В 54-м Ольга и Федор обвенчаются в русской церкви Вашингтона. «Американские законы строги и надзирают за православной нравственностью», — хохотнет Булен на «свадебном» ужине.

Кстати, шафером у них станет печальный Пол Спегенберг. «Лучший способ держать его на подобающем расстоянии», — заметит Булен. Безнадежно влюбленному Спегенбургу (Булен норовил произнести фамилию так) останется лишь сделать Ольге королевский подарок. Сентябрьским утром 54-го обложка «Лайфа» осветит всю Америку фотографией баронессы Ольги фон Буленбейцер. Впрочем, демократичный редактор намекнет на неуместность титула, вызывающий тон приставки «фон». Поэтому надпись на фото будет проста: «ЛИЦО СЧАСТЛИВОЙ АМЕРИКИ».