— Поэтому, наверное, поэтому.

— Слоун, я хотел ребенка не меньше тебя! — Джордан уже не сдерживался и говорил резко. — Когда доктор сказал, что все кончено, что положение ребенка безнадежно, мне хотелось биться головой о стенку, выть от отчаяния! — Джордан остановился, перевел дыхание. — Ты помнишь, я уезжал на несколько дней в Мидбрук? Я весь день провел в седле, носился как ненормальный, не понимая, куда еду и зачем.

— И тебе стало легче? — В словах Слоун ему почудилось сочувствие.

— Ненадолго, к сожалению! — Джордан посмотрел жене в глаза. — Я хочу, чтобы ты знала: ты не одна в своем горе, Слоун, мы оба потеряли самое дорогое — нашего ребенка.

— Да, хорошо, я знаю, — снова равнодушно произнесла Слоун. — Иди, я хочу побыть одна.

Ей это показалось — или действительно она слышит плач ребенка? Где-то близко, рядом. Долгий и пронзительный плач. Откуда он раздается? Слоун лежала в темноте и никак не могла сориентироваться. «Так темно, что своей вытянутой руки не вижу», — подумала она.

Из коридора пробился луч света. Слоун увидела врача в белом халате. Он шел по коридору с новорожденным младенцем в руках. А если это ее ребенок?

Слоун подошла к прозрачной двери и закричала:

— Верните мне ребенка! Я хочу видеть своего ребенка! Младенец продолжал плакать. Человек, несший его на руках, удалялся все дальше и дальше, а ребенок все плакал.

Слоун вернулась в палату и села на кровать. Да, ведь она в больнице, и рядом родильное отделение, а в холле сидят медсестры. Плач новорожденных стоял в ушах.

Мартас-Винъярд, декабрь 1987

Рождество уже на пороге, но обычной для Мунстоуна предпраздничной атмосферы не было.

«Наверное, доктор Хаксли прав, — думал Джордан, — и не стоило Слоун забирать из больницы. Уже шесть недель прошло, но она все та же». Постоянные смены настроения: то неестественно веселая, то мрачная, подавленная. Засыпать теперь Слоун могла только с таблетками, по ночам ее мучили кошмары. Казалось, Слоун ни в ком не нуждается: не хотела видеть ни друзей, ни родных. Однажды она прямо сказала об этом Джордану. Через три недели после выписки ему позвонили: ждем, мол, на матч в «Эльдорадо». Слоун слышала, как он отказался.

— Почему ты не едешь, Джордан? Ты так любил играть в «Эльдорадо»!

— Но сейчас предпочитаю остаться здесь, с тобой.

— Зачем? Ты ничего для меня не можешь сделать… И вообще, нет человека, который мне сможет помочь.

— Слоун, все изменится со временем…

— Увы, мне лучше остаться одной.

Сказав это, Слоун вышла в сад, а Джордан стоял у окна и смотрел, как медленно бредет она по дорожке, — вся ее фигурка кричала о тоске и отчужденности.

— Где она? — спросила Кейт.

Джордан сидел в глубоком кожаном кресле в библиотеке, погруженный в свои невеселые думы.

— Вышла с час назад — решила пойти погулять немножко… Кейт, она сказала, что я ей больше не нужен.

Кейт положила свой портфель На стол.

— По-прежнему в депрессии?

— В общем — да. И такие перепады настроения, что я просто теряюсь.

— А она работает? Пишет?

Джордан горько засмеялся в ответ.

— Ты шутишь! За день книжки в руки не возьмет, ничего не читает, а ты спрашиваешь: «Пишет ли?» Но не в этом дело. Последнее время Слоун почти все время спит. А когда встает — или остается в своей комнате, или идет гулять. Обошла все леса, все побережье…

Кейт прервала Джордана:

— Ты сказал: «Остается в своей комнате»?

— Ну да, я теперь сплю в одной из гостевых комнат.

— И давно?

— С тех пор, как она вернулась из больницы.

— М-да, — протянула Кейт, — надеюсь, это не твоя инициатива?

— Нет, конечно, — грустно ответил Джордан. — Когда мы приехали, она сказала, что ей будет лучше в отдельной комнате. И одной-то трудно сейчас заснуть, вообще, мол, со сном плохо… Но я-то знаю, что она не хочет спать со мной в одной постели, потому что боится, как бы я не потребовал от нее чего-то такого, чего она не в состоянии выполнить.

Кейт задумалась.

— Джордан, а ты не хотел бы проконсультироваться со специалистом?

— С психиатром?

Кейт кивнула.