Шрифт:
Ночь была тихая, луна еще не взошла. Смутно белели рубашки парней, уходящих во тьму. Они что-то переговорили между собой, примолкли, и вдруг грянула песня. До того прекрасная и совершенно незнакомая, что Настя Никитична остановилась, и табунок смешался на миг.
— Ах, простите, простите! — быстро извинялась Настя Никитична, боясь пропустить слова песни. Ей уже казалось, что она эту песню знала, а может быть, и пела, и в то же время ей было понятно, что нет, никогда она этой песни не слышала, да и слышать не могла.
Не ясен сокол меж озер летал, Меж озер летал, лебедей искал, Лебедей искал, белых лебедушек. Все лебедушки высоко летят, Высоко летят, хорошо кричат.— Девушки! — окликнула Верунька табунок. — «Младу»!
Запели дружно про свое, девичье:
Войду, млада, в сенечки, Возьму, млада, ведерки, Пущу ведра под гору: «Станьте, ведра, молодцем, Коромысло змейкою, А я, млада, яблонью».Парни бросили первую песню, грянули другую, забивая девичьи голоса:
Недолго цветочку во садике цвести, Недолго цветочку на стопочке висеть, Пора из цветочку веночек свить…Девушки переждали и допели свою песню до конца:
Тут ехали ехальцы, Рубят яблонь под корень, Колют доски дончатыя, Делают гусли звончатыя. Кому в гусли играти? Играть в гусли ровнюшке.Настя Никитична шла с певуньями в ногу, притихнув, как неумелая квакушечка. Слезы стояли у горла. Она радовалась, что девушки поют самозабвенно, не тревожат ее, молчащую, не видят ее непутевых, все же пролившихся слез. Ей показалось, что она вернулась из дальнего путешествия на родную землю, к родным людям…
Околицей вышли к большому, погруженному во тьму дому.
Верунька оставила Настю Никитичну, побежала куда-то, цепочка рассыпалась.
— Ключ на месте! — раздался голос Веруньки.
Дверь в дом отворилась.
В горнице пахло мытыми полами и восковыми свечами. Под потолком жеманилась затейливая люстра в пять рожков, но девушки, как и их бабушки, жгли свечи.
Рассаживались на лавках вдоль стен — занимали место — и стайками убегали на другую половину дома.
— Никогда, говоришь, не была на посиделках? — спросила шепотом Верунька.
— Не была. Спасибо, что взяли.
Верунька поглядела на Настю Никитичну, оценивая, и осталась довольна.
— Ты пригожая. Тебя сразу полюбят. Да уж и полюбили, видно.
— Илья Муромец, что ли? — засмеялась глазами Настя Никитична.
— Какой Илья! Финист.
— Это большой такой? Который танцевал плохо?
— Подожди! — сказала Верунька обиженно. — Ты сейчас поглядишь, как он танцует.
— Феникс ясное солнышко? — удивилась Настя Никитична.
— Финист! — поправила Верунька и немножко отвернулась.
— А почему Федорова на посиделки не ходит?
— А это для нее пережиток! Мы ее раз позвали, а больше — ни! — Верунька вопросительно и не без вызова поглядела Насте Никитичне в глаза: еще неизвестно, мол, что ты скажешь.
В горницу вернулись девушки, бегавшие на другую половину дома, в сарафанах, в кокошниках, в башмачках. Цветы по подолу сарафанов чистым золотом шиты, жемчугом. На кокошниках узоры выложены, опять же жемчугом.
— Наша очередь! — потянула Верунька Настю Никитичну.
Перебежали через сенцы. На другой половине — потолок низок. Вся горница сундуками заставлена. Девушки из сундуков достают наряды, облачаются.
— Бабушек наших все это, — объяснила Верунька. — Одевайся. Это тебе будет впору.
И действительно, все впору пришлось. И кофта продувная, и сарафан, и башмачки-поскоки.
Зеркало висело в углу. Подвела Верунька Настю Никитичну: поглядись.
Стояла в том зеркале Золотая Коса — земная краса, с темными, удивленными, запечалившимися глазами.
— Ай не приглянулось? — всполошилась Верунька.
Настя Никитична обняла девушку:
— Уж так приглянулось, что глаза на мокром месте. Какие одежды русские женщины променяли! А на что променяли-то?
— Побежали! Побежали! — торопила Верунька. — Пора парней песней приманивать.